Страница 30 из 89
Планы, которые Захаров строил, пока ехал с завода, рухнули в одну минуту. Он стоял огорошенный и не мог собраться с мыслями.
— Что, зашатался? Не по зубам орешек? — не то подбадривал, не то подсмеивался майор, расхаживая со скрещенными на груди руками и глядя себе под ноги.
— Как с похищенными вещами, товарищ майор? По-прежнему ничего не известно?
Григорьев остановился и хитровато посмотрел на Захарова.
— А ты, я вижу, жох. Быстро выходишь из партера. Это хорошо, очень хорошо. — «Выйти из партера» у майора означало не растеряться и сообразно обстановке быстро выбрать новое решение.
— Кондрашова освободили? — спросил Захаров.
— С самыми наиглубочайшими и нижайшими извинениями. С Кондрашовым все. Его забудьте. В этом деле он чист, как поцелуй ребенка.
«Чист, как поцелуй ребенка», — подумал Захаров. Где же я встречал это. Ах, да — Лермонтов, «Герой нашего времени…» После некоторого молчания он заговорил:
— Товарищ майор, у меня есть некоторые соображения.
— Я вас слушаю.
— В нашем распоряжении осталась тысяча шоферов такси. Один из этой тысячи может быть полезен, — сказал Захаров, понимая всю сложность и трудность задуманного.
— Да, что верно, то верно, — согласился майор, рассеянно глядя куда-то через плечо сержанта. — Тысяча!.. — и, словно опомнившись, добавил: — А может быть, еще денек подождем? Может, вынырнут вещи?
— Ждать, товарищ майор, нельзя. Время работает против нас. Нужно начинать не позднее завтрашнего утра.
Посмотрев на часы, Григорьев заторопился. Его вызывали на доклад к прокурору. Времени оставалось неиного, а нужно было собрать кое-какие документы. Он продолжал разговаривать, роясь в бумагах:
— Версия с шоферами, она, конечно, реальна. Только подумайте хорошенько, хватит ли у вас сил, чтобы проверить ее до конца. Тысяча шоферов, и из них нужно найти одного.
— Лучшего пути у нас пока нет.
— Что сказал официант?
— Ничего нового. Старик их даже не помнит. Говорит, что, если бы он помнил всех, кого ему приходилось на своем веку обслуживать, то вряд ли он дожил бы до своих лет. Хороший старик, душой готов помочь, но не помнит. Стар.
Григорьев хотел что-то сказать, но в это время постучали в дверь.
— Да, да, войдите, — бросил он громко и раздраженно.
Вошел капитан Бирюков. Месяц назад он получил назначение на должность заместителя начальника отделения по уголовному розыску. Это был плечистый, атлетического сложения молодой человек, одетый в серый однобортный костюм, который сидел на нем, словно влитый. О Бирюкове ходила слава, как о смелом и решительном оперативнике, который на своем счету имел немало искусно проведенных операций.
— Да, я вызывал вас, — сказал майор, поздоровавшись с Бирюковым кивком головы.
— Я вас слушаю, товарищ майор.
— Вот что. Только сейчас я разговаривал с прокурором из Новосибирска. Двадцать седьмого оттуда в Москву выехала некая Иткина. Поезд семьдесят второй, вагон восьмой. Завтра утром она должна прибыть. Вот словесный портрет Иткиной, — майор подал исписанный лист бумаги Бирюкову. — Ее муж, Иткин Григорий Михайлович, работал в банке, похитил двести двадцать тысяч рублей и скрылся в неизвестном направлении. Есть сведения, что он в Москве.
Бирюков собрался что-то спросить, но майор понял его вопрос по одному взгляду.
— Нет. В дороге ее брать нельзя. Ей нарочно создали условия для тайного отъезда. Дело не в ней. Она едет с грошами, все деньги у мужа. Я записал вот тут, и его портретные данные. Посмотри, разберешь? Через час придет фототелеграмма с его личностью.
Бирюков взглянул на записи и, найдя то, о чем говорил майор, начал читать вслух:
— С виду лет сорока, роста выше среднего, худощавый, темноволосый, носит золотое пенсне…
— Разбираешь, — остановил его Григорьев. — В этом же поезде, только в соседнем вагоне, в девятом — не забудьте, за гражданкой Иткиной едет человек из Новосибирска. Пока еще Иткина не подозревает, что ее сопровождают, но прокурор беспокоится, что при высадке… — все-таки Москва, это не Новосибирск — она может ускользнуть, и все дело пропало. Нужно им помочь.
— Ясно, товарищ майор.
— Поручаю это дело вам.
— Есть, товарищ майор.
— Возьмите с собой из сержантского состава кого-нибудь понадежнее, только предварительно познакомьте его с положением дела. Оба хорошенько усвойте словесный портрет Иткиных. Предупреждаю, что задерживать Иткину можно только в том случае, если ее встретит муж. Если же он не придет к ней на вокзал, а это вполне возможно, то вам придется следовать за ней до тех пор, пока она не встретит мужа. Ясно?
— Ясно.
— Вообще действуйте согласно обстановке. Смотрите не спугните ее и ни на минуту не забывайте, что Иткина — это только маленький волчонок. Волчище пока гуляет с государственными деньгами. Чаще звоните обо всем мне.
Григорьев строго посмотрел на капитана и добавил:
— Упустите — сниму голову.
Бирюков слегка улыбнулся. Он знал, что строгость майора была на этот раз показная и рассчитана на то, чтоб ее видел Захаров.
— Будет сделано, товарищ майор.
Не обращая внимания на телефонные звонки, Григорьев достал из грудного кармана кителя часы и, что-то подсчитывая в уме, сказал:
— В вашем распоряжении девять часов. Продумайте все и к делу.
Когда Бирюков вышел, майор потянулся и сладко зевнул.
— Вот что, Захаров, ступай-ка ты домой, как следует выспись, продумай все хорошенько и с утра — с богом.
— Есть, товарищ майор. Разрешите идти?
Майор кивнул головой и углубился в бумаги.
В комнате следовательской группы Захаров встретил Гусеницина. Он сидел за маленьким столиком и, положив ногу на ногу, курил. Курил он редко, по праздникам, в компании и когда угощало начальство: не смел отказаться. Пуская дым тоненькой струйкой, всем своим видом он как бы говорил, что у него сегодня праздник. Его недружелюбный взгляд Захаров почувствовал на своей спине, когда выходил из комнаты. Хотелось остановиться и что-нибудь сказать в ответ, но, сдержав себя, он даже не оглянулся.
Мысль о том, с чего лучше начать поиски шофера, не покидала Захарова всю дорогу. Чтобы хоть на минуту рассеяться и отвязаться от назойливых и неотступных дум, которые громоздились догадками и предположениями, он стал всматриваться в сидящих пассажиров, стараясь по выражению их лиц, по одежде, по тому, как они двигались, поворачивались, кашляли, угадать откуда, какова профессия, о чем сейчас думают, куда едут… И все-таки множество этих лиц заслонялось одним лицом — лицом Гусеницина. Положив ногу на ногу, он пускал дым тонкой струйкой и спрашивал: «Ну как, Шерлок Холмс, дела? Отвоевался?» — «Нет, не отвоевался. Обождите, рано вы ликуете, товарищ Гусеницин! Я еще не сказал «пас». Впереди тысяча шоферов и свежий шрам на правой щеке».
22
В глухую темную ночь пассажирский поезд Новосибирск — Москва остановился на небольшой станции, освещенной единственной электрической лампочкой. На перроне было пустынно и так тихо, что хорошо слышалось, как где-то далеко хрипло горланил петух. Из вагонов никто не выходил. Лишь полусонные кондуктора с флажками в руках, ступая ногами по металлическим подножкам вагонов, нарушали глубокую тишину.
Как только поезд остановился, из восьмого вагона вышла, поеживаясь от ночного холодка, дама в длинном темном халате. Посматривая на красный светофор впереди поезда, она спросила, обращаясь неопределенно к кому:
— Долго стоим?
— Пять минут, — басовито ответил ей голос из темноты.
Дама огляделась и направилась на огонек в окне старенького деревянного вокзала.
Как только она вошла в станционное помещение, из соседнего, девятого, вагона вышел невысокий человек и тоже направился к станции. Подойдя к плохо освещенному окну, он заглянул внутрь вокзального помещения. Дама в халате что-то быстро писала на телеграфном бланке. Человек отступил в темноту, сел на лавочку и закурил.