Страница 5 из 57
— Ты что, собираешься помыть мне ноги, сын мой?
Снег таял на моем пончо, и капли воды летели во все стороны. Один-ноль в его пользу.
— И ты бы отдал мне свои башмаки, будь у меня ступни поменьше, но это уже слишком. День на исходе, и если мы хотим найти ночлег, то пора отправляться в путь. Идем, сын мой. Забирай свою накидку, и пойдем. До Кракова путь не ближний. — С этими словами монах встал и направился к дороге.
— Эй! Подожди! Это же просто безумие! Ты же заблудишься в такую пургу! Нужно подождать отряд спасателей!
— Тот, кто следует путем Господним, не может заблудиться, — медленно произнес он, разговаривая со мной как с ребенком. — В любом случае отсюда нужно идти вниз, а вниз может идти даже слепой. Что же касается спасения, о котором ты говорил… предполагаю, Бог не счел нужным спасать меня. — С этими словами он ушел.
Сумасшедший он или нет, но я не могу позволить ему умереть в такую метель. Я быстро упаковал снаряжение (хотя многие вещи и намокли) и кинул остатки хвороста в огонь. Во время снегопада вряд ли возникнет лесной пожар, а вот костер может привлечь внимание. Я закинул на спину рюкзак и поспешил вдогонку.
Делая короткие и быстрые шаги, монах успел отойти на достаточное расстояние, прежде чем я догнал его. Его следы было нетрудно заметить в глубоких сугробах. Я остановился и вытоптал на снегу стрелку, чтобы указать направление, в котором мы движемся.
— Я уж подумал, сын мой, что ты добрый христианин.
— Что? Конечно же, я добрый христианин, брат. И если уж на то пошло, еще лучший католик. В детстве я был алтарным служкой. А почему ты засомневался?
— Как почему? Ты же рисуешь какие-то языческие знаки.
— Языческие? Ничего подобного, брат. Я просто указываю наше направление для спасательных отрядов. Нас будет искать Туристическое Общество и Лесная Служба. Должно быть, в эту метель попали десятки людей. На редкость паршивая погода для середины сентября.
— Ну, если ты просто оставляешь знак для своих друзей, я полагаю, что это хорошо. Я, конечно, согласен, что для середины сентября такая погода необычна, но позволю себе заметить, что сегодня двадцать пятое ноября.
— Брат!
Мы брели по тропе. Меня поразил малый рост моего спутника — он едва доставал мне до подмышек.
— И вот еще что. Хотя мне и не хочется исправлять моего благодетеля, но прошу заметить, что мое звание не «брат». На самом деле меня уже рукоположили в священники, и поэтому более правильно обращаться ко мне «отец».
— Как скажешь, отец.
Я думаю, что можно одновременно быть и сумасшедшим, и священником, но в любом случае немного лести не повредит.
— Откуда ты знаешь, что я держу путь в Краков?
— Разве я это говорил? Даже если и говорил, мне не следовало об этом упоминать — тайна исповеди. Но перед исповедью доблестный христианский рыцарь сказал мне, что убил тебя — по крайней мере, я предполагаю, что речь шла о тебе. Не много великанов бродит в округе, и у тебя небольшая рана на голове. Он попросил провести над тобой обряд соборования, и я согласился — хотя теперь не вижу в этом необходимости.
Великан? Я довольно высокий — 190 сантиметров, но даже при таком росте меня вряд ли можно назвать великаном.
Я остановился и вытоптал в снегу еще одну стрелку.
— Доблестный христианский рыцарь! Да он просто кровожадный маньяк-убийца! Он рыщет здесь в поисках новых жертв! Он внезапно напал на меня, а ты отпустил его с миром, заставив несколько раз прочитать «Аве Мария».
— Ошибаешься. «Аве Мария» — шесть дюжин и три дюжины «Отче Наш». И он утверждал, что ты первым вызвал его гнев. Зачем ты грубо разговаривал с Рыцарем Креста?
— О! Девять дюжин молитв за покушение на жизнь!
— Пожалуйста, успокойся. Похоже, ты почти не пострадал, и я думаю, что молитвы не повредят его душе. В конце концов важно именно намерение.
— Реальность для меня совсем другое дело.
— Конечно же, сын мой. Теперь я понял: ты был один, шел пешком и не имел при себе никакого оружия. Без извинения, комплимента или просто поклона ты остановил тевтонского рыцаря и начал его о чем-то расспрашивать. Ты даже не назвал ему своего имени. Он все-таки ответил на твой вопрос, даже постарался перевести свои слова на польский — ты ведь не понимаешь немецкого. Но ты повел себя еще более грубо и заявил — по крайней мере намекнул, — что он лжет. Затем он пытался предупредить тебя, но ты ответил… погоди, сейчас вспомню «тоном, который я бы счел недопустимым, обратись так ко мне Магистр Ордена». Потом он ударил тебя. Ну что, сын мой, так было на самом деле?
— Может, и так, но вы излагаете факты очень предвзято, и в любом случае никак нельзя оправдать покушение на жизнь.
— Это верно. Насилие вряд ли подлежит оправданию. Именно поэтому я приказал ему после исповеди замолить свои грехи.
Боже Всемогущий! Меня чуть не убили, а теперь человек, которому я пытался спасти жизнь, старается убедить меня в том, что виноват во всем я. Черт! Где же Воздушные Спасатели? К этому времени мы уже должны были услышать шум вертолета. Я порылся в кармане рубашки и извлек сигареты и одноразовую зажигалку. В пачке оставалась всего одна сигарета. Я хотел выбросить пустую пачку, но мусорить нехорошо, даже в обществе сумасшедшего во время снегопада. Смяв пачку, я засунул ее обратно в карман, прикурил, глубоко затянулся и убрал зажигалку.
Глаза священника расширились от удивления, но он не замедлил шаг.
— Потрясающе. Ты утверждаешь, что являешься истинным христианином. Будь добр, скажи, когда ты в последний раз исповедовался.
— Примерно три недели назад, святой отец.
— Это давно. Не хочешь ли исповедаться сейчас?
— Что? Здесь?
— Конечно, тихий, темный уголок в церкви — гораздо более подходящее место для исповеди. Но это совсем не обязательно. Самое главное — это то, что в сердце.
События последних дней сильно беспокоили меня. Странно исповедоваться сумасшедшему, но ведь за последние сутки и так произошло немало странного. На дворе сентябрь, я бреду по колено в снегу рядом с этим кротким босоногим человеком, который не ощущает ни малейшего дискомфорта. Разумнее всего было бы остановиться, развести костер, поставить палатку и ждать отряда спасателей. Но этот человек отличался невероятной стойкостью, и я знал, что у меня только два выхода — или остаться с ним, или пойти своей дорогой, но остановить его я не мог. Я решил, что исповедаться — неплохая идея, и — кто знает? — может, он и вправду священник.
Возможно, не все мои читатели — добропорядочные католики (а может, таковых и вообще нет), поэтому я расскажу о таинстве исповеди. В костеле вывешиваются таблички, где указано время, и обычно священник слушает исповеди несколько раз в день. Если вы чувствуете, что вам нужно исповедоваться, то идете в костел, часто в одиночестве. Обычно перед вами уже есть несколько человек, и вы терпеливо ждете своей очереди, потому что исповедь — глубоко личное таинство. Священник находится в маленькой комнатке, по обе стороны которой еще два закутка, отгороженных ширмами. В свой черед вы заходите внутрь и опускаетесь на колени. Когда священник выслушал человека в кабинке напротив, вы слышите, как перед вами открывается звуконепроницаемый экран, и для начала вы произносите традиционные слова: «Отпусти мне грехи мои, святой отец, ибо грешен я…»
И затем вы изливаете душу суровому священнику, который не имеет права повторить и слова из того, что услышал. Вы рассказываете о своих поступках и помыслах. Вы отвечаете на его вопросы до тех пор, пока оба не доберетесь до истины. Он отпускает ваши грехи и затем назначает вам наказание. Обычно оно состоит в епитимье и прочтении некоторого количества молитв. Хотя в принципе наказание может быть каким угодно, по усмотрению священника. И вы выполняете, потому что чувствуете в этом необходимость — а иначе какой смысл ходить на исповедь?
У католической церкви есть семь таинств. Некоторые — крещение, конфирмация и соборование — случаются в жизни католика лишь единожды. Другие — изредка, но не всегда: венчание и рукоположение. Два проводятся регулярно — исповедь и причастие. Исповедь — не только самое частое таинство, но и, учитывая природу души человеческой, самой важное.