Страница 63 из 68
– Что, друг мой?
– Сейчас… Мы должны четко определить, кто наши враги. Только тогда мы сможем понять, что будет нашей победой. Ибо наша победа – это всегда поражение врагов.
– Ты сказал что-то настолько мудрое, что я и не пойму толком…
– Я хочу сказать, что если врагов слишком много, то ни о какой победе мы говорить не можем. Да, мы буквально со всех сторон обложены теми, кто нам либо явный, либо возможный враг. Нам нужно для начала выбрать кого-то одного, а прочих попросить не вмешиваться, а то и заключить с ними союз. Причем выбрать среди врагов самого слабого…
– И кого ты видишь самым слабым?
– «Кровавый синедрион». Они кажутся сильными лишь потому, что все их противники разобщены. Если мы прямо и громко объявим себя их врагами, к нам примкнут многие. Есть множество разумных священников и левитов, которые возмущены попранием Закона, но просто не рискуют выступить против, потому что не напрасно опасаются мести. Перед римлянами мы можем выставить Ханана и его присных как опасных заговорщиков, которые покушаются на жизнь префекта, а то и самого императора. Асаи и ревнители, я думаю, озабочены тем, что Ханан принялся действовать их методами, а значит, подлежит укрощению… Я вижу, ты хмуришься, царь. Ты не хочешь лгать и изворачиваться. Но такова власть, таковы ее правила. Это не признак гнили, потому что, когда имеешь дело с толпами и городами, невозможно месяцами и годами доказывать свою правоту, а проще один раз солгать, спрямить, упростить, умолчать. Такова тяжесть венца…
– Я подумаю над твоими словами, Сын Грома. Теперь ты, Иоханан…
Но услышать, что скажет младший бар-Забди, нам не довелось. В зал ворвался запыхавшийся, как после долгого бега, двенадцатилетний сын хозяйки дома.
– Там! – закричал он, показывая рукой. – Там говорят… что Исправителя… что Ирод Антипа… убил Купалу! Что привезли голову!..
Глава 31
К тому времени отряд убийц давно миновал Иерушалайм – в город они, разумеется, не заезжали – и приближался к Галилее; просто слух о чудовищной смерти моего мужа распространился с запозданием и пришел из Самарии, где один из стражников, заболевший и отставший от отряда, проболтался родственнику.
Но это мы выяснили только на третий день. В первые часы мы были уверены, что несемся по горячему следу.
Слух, разошедшийся по всем городам и деревням, по всем дорогам и тропам, исказился весьма и уже не имел ценности. Болтали, что Иоханан не позволял Антипе развод с Вашти, что громогласно обличал его в прелюбодеянии с Иродиадой, бывшей женой Филиппа; смешно, кого бы это волновало? Что-де это коварная Иродиада вынудила Антипу казнить узника, соблазнив его своей двенадцатилетней дочерью… Все это байки, которые сами собой возникают на базарах и углах. Они скроены на один манер, и их легко распознать: байки эти бездарны и бессмысленны, как и те, кто их выдумывает и тем более слушает…
Меж тем – мы еще этого не знали, но все происходило как раз в эти дни и часы – отец Вашти, царь Арета, двинул свою армию на границу с Переей и взял Михвару. Жаль, что это не случилось несколькими днями раньше.
Мы возвращались после заката, вымотанные не столько самой погоней, сколько безрезультатностью ее: я, Нубо, бар-Толма, Иоханан бар-Забди и одиннадцать бойцов из их апостолонов, что оказались под рукой в тот миг, когда я бросилась седлать коня.
Город был неприятно пуст. Обычно на рынках в это время при свете фонарей готовят товары на раннюю торговлю, и слышны голоса работников, но оба рынка, мимо которых лежал наш путь, Рыбный и Дровяной, казались мертвыми кладбищами. Я подумала было, что просчиталась и что уже начало шаббата, однако этого точно не могло быть, потому что шаббат был позавчера. Стражники у Дровяных ворот окликнули нас, и мне показалось, что калитку, в которую можно было войти только пешим, ведя коня или мула в поводу, открыли не сразу. Но, повторяю, мы так вымотались, что на такую мелочь не обращали внимания.
На всех четырех башнях крепости горели высокие костры, а вот уличные фонари еще не зажигали; в Верхнем городе нам попалось по дороге не более десяти прохожих, да и те, судя по виду, были рабами или слугами, посланными по срочным делам. Ни на широкой мраморной лестнице Антония, ни на Храмовой площади, ни в саду дворца Антипы, открытом для гуляний, нигде не было празднично настроенных толп, хотя после праздника Жребия наступали благоприятные дни для свадеб; правда, немало людей прогуливалось по Царской дороге, единственной, где зажгли фонари.
Как раз Нижний город, который обычно рано ложился и рано вставал, напоминал растревоженный муравейник. Здесь множество домов были одноэтажными, с плоскими крышами, на которых в жаркое время устраивались спать; сейчас на многих крышах люди сидели или стояли, слышались отрывки разговоров – напряженных и тревожных. Бар-Толма заговорил с мужчиной, спешащим в одном с нами направлении, и тот сказал, что сегодня все ворота Храма оказались заперты, а во многих синагогах провозгласили харэм[25] Иешуа бар-Абду, что ложно называет себя бар-Аббой. А произошло это потому, что он противозаконно – и против провозглашенной воли первосвященника Иосифа – обвенчал самозваного царя Иешуа и блудную женщину – гречанку Марию…
Все доходило до меня, как через толстую шерстяную попону. Мы поравнялись с домом вдовы Мирьям, я вошла – зал внизу был полон мужчин с оружием, на меня посмотрели и вернулись к своим делам, – поднялась в свою комнату, рухнула на постель и как бы пропала; меня не стало ни здесь и нигде больше; и даже горя своего я не чувствовала.
Мне сказал потом сын Мирьям, что я пролежала, жаркая и неживая, всю ночь, весь день и еще вечер; это было начало страшной лихорадки, истерзавшей меня после. И то, что я помню события следующей ночи странно, то это потому, что я вся была пропитана этим лихорадочным ядом, который я подхватила, наверное, у заросших осокой запруд Великой долины, когда мы все поняли, что дальше идти бессмысленно.
В детстве, когда мы жили в Александрии и я целыми днями плавала в море, такое состояние возникало у меня временами – отсутствия времени и медлительности глубины; я могла погружаться глубоко, лишь чуть-чуть шевеля ногами, и смотреть в глаза больших рыб, совсем не пугая их. Море звучит иначе, чем город; оно звучит как оркестр огромных труб, в которые дуют не ради грома, а извлекая из них причудливые шорохи и свисты. Лучи солнца проникают глубоко, но там, на глубине, становятся сонными. Поверхность моря, когда смотришь на нее снизу, подобна зеркалу, и в ней можно увидеть себя; и ты неизбежно приближаешься к себе и входишь в себя, и отрешенность пропадает.
Про страшную ночь мне рассказывали многие, но все рассказывали разное. Я никому не верю. Никому. Это грех, но я согласна с ним жить. Поэтому я расскажу только то, что видела и слышала сама, не более и не менее этого; и я не буду ничего додумывать и не буду строить предположений.
Да, и еще вот что я узнала позже от тех, кто был далеко: на другой день после того, как я бросилась в погоню за убийцами Иоханана, Иешуа отправил двадцать шесть апостолонов – больше половины того, что у нас осталось; даже нет, две трети – на помощь Арете, который двинул свою армию на Михвару. Этот отряд повели Фемистокл и Ицхак бар-Раббуни.
Правильно он поступил или нет, я не знаю. Порочно было и это решение, и любое другое. Воины тоже имели уши, и они роптали.
Наверное, и Бог вмешивается в людские дела уже тогда, когда наш ропот становится невыносим для него. То есть когда поздно что-то переменять, и выбор есть только из очень плохого и совсем гиблого.
25
Проклятие, анафема, сопровождаемое лишением множества гражданских прав – в частности, права владения собственностью и обращения в суд.