Страница 23 из 24
Джон и Житель Гор прибавили шагу, Виртус заколебался.
— Средства ее дурны, но про цель она кое-что знает, — сказал он.
— Про какую цель?
— Ну… про чистоту… собранность, что ли… четкость. В конце концов, телесные отправления и впрямь мерзки.
— Одно дело — каяться, другое — гнушаться, — сказал Житель Гор. Раскаяние — от Хозяина, брезгливость — от врага.
— И все же, гнушаясь телом, многие спаслись от худших зол.
— Иногда, силою Хозяина. Но не играй в эту игру. Самое опасное на свете — бороться с одним злом при помощи другого. Ты знаешь, что бывает со странами, которые берут на службу чужеземных наемников.
— Наверное, ты прав, — сказал Виртус, — но чувство это очень глубоко во мне. Разве никак нельзя стыдиться своей плоти?
— Сын Хозяина не стыдился.
— Это другое дело.
— Лишь в том смысле, что не только твое, а общее для всех. Неужели никто не говорил тебе, что Матерь Его оправдала навсегда слово «материя»? Поверь и не сомневайся, что ваша страна, столь похожая порою на влажный, дымящийся парник, говорила устами Матери и Девы о смирении раба. Поверь, природа, со всем ее хаосом, который так ранит твою тонкую душу, и чиста, и нечиста.
— Хорошо, — сказал Виртус, — я об этом подумаю.
— И ещё одно ты должен знать, — сказал Житель Гор. — Какие бы добродетели ты ни приписывал Хозяину, гнушения телом среди них нет. Поэтому ваши шутки почти непонятны у нас.
А я спал и видел во сне, как трое идут дальше по узкой полосе земли, огражденной слева горами, справа — болотом. Они о многом беседовали, но, проснувшись, я вспомнил лишь несколько фраз. Через несколько миль после Спесильды они повстречали сестру ее Профанну, и спросили Жителя Гор, излечатся ли от ее влияния Твердолобые и Снобы. Тот отвечал, что теперь это еще сомнительнее, чем прежде, ибо до недавней поры северян заставляли читать записки Языков, и потому, сказал он, «они знали хотя бы столько, сколько те, кто пришел в конце концов к Матушке».
— Почему же они теперь этого не читают? — спросил то ли Джон, то ли Виртус.
— Почему призрак мистера Трутни запер свой дом и ушел совершенствовать атараксию в отеле? Потому что Труд отказался на него работать. Так и здесь, и во всем краю Маммона — рабы их бегут на Север, к картинкам, и господам приходится изобретать машины. Им кажется, что машины эти когда-нибудь заменят слуг, и надежда эта их так пленяет, что они отвергли все знания, кроме технических. Я говорю об арендаторах. Крупные землевладельцы потворствуют им для своих целей.
— Нет, что-то хорошее в этом есть, — сказал Виртус. — Посуди сам: нынешний мир слишком прочен и устойчив, чтобы оказаться чистым злом. Просто не верится, что Хозяин допустил бы иначе изменить всю природу и всю жизнь.
Вожатый засмеялся.
— Ты ошибаешься так же, как они, — сказал он. — Перемена эта прочна и не слишком существенна. Беда нынешних людей в том, что они верят рекламе. Конечно, если бы машины делали именно то, что о них пишут, перемена была бы очень глубокой. Но это не так. Они хотят облегчить труд — и отяжеляют его; хотят подстегнуть похоть — и плодят скопцов; развлечения утомляют их, а попытки сберечь время уничтожили в их стране добрый досуг. Нет, серьезных изменений не будет. А что до прочности — вспомни, как быстро ломаются эти машины. Темные пустоши еще зазеленеют, а из всех городов, которые я видел, быстрее всего придут в упадок железные города.
И он запел.
Когда он кончил свою песню, Джон огляделся и увидел к Югу от дороги множество странных существ. Подойдя поближе он понял, что это люди, но лежали они в таких позах и вид у них был такой, что понять это было нелегко, тем более, что одних закрывала до горла мутная вода, других скрывали камни. По-видимому, они чем-то болели; хуже того — Джон вдруг заметил, как у одного из них отделился от руки какой-то комок и стал жирной, красноватой тварью. Глаза у Джона открылись, и он уже видел яснее, что все эти лежащие тела не то размножаются делением, не то разлагаются на части. Однако они глядели на него, и во взоре их была тоска. Калеку, от которого остались глаза да рот, поила из кубка какая-то женщина, темнолицая, но красивая.
— Идем скорее, — сказал Житель Гор. — Это очень опасное место. Женщину зовут Блудильдою.
Но Джон глядел на юношу, которому она теперь понесла кубок. Он болел совсем недавно, и выглядел хорошо, разве что пальцы были мягче, чем нужно и движения несообразней. Когда Блудильда подошла к нему, он потянулся к кубку, отдернул руку, снова потянулся, отпрянул и стал смотреть в сторону.
Женщина стояла и ждала, глядя на него темными глазами и улыбаясь багровым ртом. Но пить он не стал; и она перешла к другому. Тогда он зарыдал и схватил кубок и цеплялся за него, как утопающий. Потом он опустился в топь.
— Идём! — сказал Виртус.
Женщина приблизилась к самой дороге и протянула Джону кубок; когда же он ускорил шаг, пошла рядом с ним, говоря:
— Я не обману тебя. Я и не притворяюсь, что выпив, ты увидишь свой остров. Я не обещаю утолить надолго жажду. И все же, отпей, тебе хочется пить.
Джон не отвечал ей.
— Да, — сказала женщина, — никогда не знаешь, от какой точки уже нельзя вернуться. Ты не знаешь, погубит ли еще один глоток, или не погубит. Одно ты знаешь достоверно: тебе хочется пить.
Джон снова не ответил.
— Куда тебе сейчас бороться? — сказала она. — Ты устал и ты несчастен, и ты слишком долго меня слушал. Отпей, и я уйду. Я не обещаю вернуться, но если вернусь, не бойся — ты ведь будешь сильнее, и веселее, и сможешь побороть меня.
Но Джон не сказал ничего.
— Зачем тратить попусту время? — продолжала она.
— Ты же знаешь сам, что сдашься. Смотри, какой скучный путь, какое серое небо! Где же тут радость?
И она долго шла рядом с ним, и он едва не уступил, чтобы от нее отвязаться. Но все же не уступил; и женщина исчезла. А он ужасно устал, и некотрое время даже не помнил, зачем и куда идет.
— Что ж, — сказал Житель Гор, — время настало.
Джон и его друг посмотрели на него.
— Мы там, — пояснил он, — откуда идут два перешейка. Покажите, на что вы годитесь. Да защитит вас Хозяин!
— Иду, — сказал Виртус и обножил меч.
— Ступай там, где трава, — сказал Житель Гор. — Тогда не утонешь.
И Виртус направился к Югу, а Житель Гор сказал Джону:
— Ты дрался когда-нибудь?
— Нет, — ответил Джон.
— Что ж, положись на память крови. Цель ему в брюхо.
— Я постараюсь, — сказал Джон. — А он там один?
— Конечно, один, других он съел. Знаешь пословицу: «Змий ест только змиев».
И я увидел, как Джон идет вверх — скалы поднимались прямо над дорогой. Когда он остановился стереть пот, туман кругом него был так густ, что он ничего не видел. Над ним серая мгла переходила в черный мрак. Джон слепо ступил еще выше и прислушался, и услышал странное, громкое кваканье. Дракон пел песню сам для себя; и я не приведу ее, потому что она слишком гнусна.
Слушая ее, Джон утратил страх и ощутил сперва гадливость, потом жалость. Ему захотелось поговорить с драконом, но тело не слушалось его, и он стоял твердо, когда ощутил сквозь мглу, что к нему что-то ползет. Дракон вытягивал себя из пещеры, словно ленту. Передняя его половина повисла над Джоном, как гусеница, он оглянулся, свернулся, и Джон оказался в кольце. Подождав, пока кольцо сузится, он ударил чудовище в бок, но крови не было. Над ним маячила голова и глаза — жестокие, но без капли страсти — в упор глядели на него. Широко открытая пасть была изнутри не красной, а серой, как свинец, дыханье — холодным. И только оно коснулось лица, сердце у Джона стало твердым, больше никогда не трепетало от страсти или страха. Он засмеялся и всадил меч чудовищу в горло, и только тогда заметил, что все кончено. Мертвый дракон лежал на камне у его ног. Он вспомнил, что сам убил его, и ему показалось, что это было много лет назад.