Страница 8 из 44
Письмо IX. Д. Ц. - С. Л.
16 мая 2001
Мыши со мной плавают,
кролики на меня кричат...
- недоумевает Алиса, зажившись в Стране Чудес, - Это я или не я?
Вышла со мной история... и сюжет-то толком не изложишь, не то что "сердцу высказать себя". Другому как понять тебя?
Но попробую. Прихожу в одно из лучших на свете мест - в Театральную библиотеку. И, проходя по коридору, вижу беседующих тамошних сотрудниц, среди которых - одна чудесная женщина. А я ей как раз никак не могу вернуть взятую для просмотра видеокассету. Здороваюсь - со всеми сразу, неопределенно как бы, но дама эта, которая обычно в высшей степени улыбчива и любезна, тут - холодна и даже вроде не глядит в мою сторону. Ну, думаю, пропал, лишили меня благоволения, и неловко ж, однако, вышло. И так это меня огорчило, что даже пошел я других библиотечных доброжелательниц расспрашивать: не было ли такого разговору, что, мол, куда Циликин запропал вместе с моей кассетой? А доброжелательницы и говорят: что ты нервничаешь, пойди к ней и прямо извинись. И тут входит сама эта дама и чуть ли не бросается ко мне со словами: "Простите меня, пожалуйста, я перед вами ужасно виновата!".
- ???
- Я дала ваш номер телефона без вашего разрешения.
- А я-то думал, что вы на меня сердитесь за кассету, потому что вы на меня даже и не взглянули.
- Когда?
- Да вот только что, в коридоре.
- Что вы, я же без очков и просто вас не заметила.
Вот и думаю: пластично описывать "психологию" - вроде бы литературная задача, но тут проблема не в том, как передать эту вязь и паутину, а - кому? Толстой, скажем, такое любил и умел, но ведь прежде сколько ни есть в России читающих людей - все читали Толстого. Теперь же - где тот граф? А паутина признак антисанитарии, и мы ее пылесосом LG или, на худой конец, веником.
Может, я ошибаюсь - насчет времени, и всегда так было?
В юности нормально чувствовать, что никому-то ты на свете не нужен. А с годами это чувство сменяется другим ощущением - что никому не нужно то, что есть ты. Мы располагаемся в предуказанных ячейках, исполняем социальные роли (нередко - в частной жизни тоже), и коли начнешь изъяснять нечто, выражающее твое отдельное внутреннее естество, - многие попросту не поймут, о чем речь. Ну, что чем-то эдаким человек может быть взволнован, расстроен, восхищен, ранен. Для милиционера ты "гражданин", а для продавщицы/контролерши "мужчина", для вообще начальства (типа ЖЭКа) - микрочастица контингента, с которым приходится работать, а для начальства твоего собственного подчиненный, один из тех, на ком зиждется его начальственность. Наконец, для бандита или просто хулигана или, еще проще, для случайно пролетающей мимо пули ты - материальное тело. И для всех вышеперечисленных - в той или иной степени враг.
Все же сравнять себя с социальной ролью и даже со всеми социальными ролями вместе взятыми мешает арифметика. Конкретно - вычитание. Если отнять от себя эти функции, что-то все же должно оставаться. Кстати сказать, вычитание - вообще очень духоподъемная забава, когда они насядут так, что невмоготу. Вот, скажем, если из начальника вычесть надпись на его визитной карточке: Х - должность = что? Вспомните, Самуил Аронович, начальников, которые нас с Вами в то или иное время разнообразно возглавляли, - хорошо ведь, если в остатке оказывался хотя бы добропорядочный отец (или, там, мать) семейства. А ведь, как правило, и того нет. Однако ж они часто выглядят, будто на ночь до одури начитались своей визитки.
И все это, заметьте, искренне. Социальная роль не осознается играющим ее как роль, маска, но - как суть. Отсюда - снова проблема коммуникации. В унижении, причиняемом тебе сознательно, как ни странно, содержится противоядие: понять (намерения) - значит, простить. Потому что расслоение поступка противника на "внешнюю" часть и внутреннюю интенцию лишает его цельности, а значит - энергии, силы. Уязвляет неосознанное - действие, которого совершивший его даже не заметил.
Скажем, многие начинают разговор с той точки, на которой расстались. Будто ты - как статуэтка фарфоровая, все это время стоял на их подзеркальном столике. Пропускается важнейшее звено общения - мгновенная микропристройка, необходимая все равно после какой разлуки, хоть на год, хоть на день - а может, за этот день человек духовно прозрел или, напротив, у него велосипед украли, или наследство открылось в Австралии, или помер кто из близких.
В фильме Чена Кайге "Прощай, моя наложница" есть веселая сцена: два главных героя - звезды Пекинской оперы - приходят к своему ветхому учителю, который некогда их, что называется, нашел в дровах. Дедушка в полумаразме, он на что-то серчает, хватает палку и начинает, как в школе, лупцевать этих - уже давно взрослых - мужиков. "Потому что родителям хочется, чтобы мы оставались детьми"
Веду речь не об излюбленном романтическими писателями несовпадении внешнего и внутреннего, но о губительности схематизма, типологизации. помещения в графу. Вот сейчас глядел парад по телевизору: а сколькие ведь видят красоту в одной из самых уродливых, чудовищных и безобразных вещей, выдуманных человечеством, - в маршировке. Когда отдельные, индивидуальные люди отчего-то все вместе нелепо выкидывают вперед ногу, вывертывают шею, так, что их тела сливаются в один нерасчленимый ряд. "Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жизни его - Пьера со всеми воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто. Это был порядок, склад обстоятельств. Порядок какой-то убивал его - Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его". И еще, там же, в "Войне и мире": "Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня - мою бессмертную душу".
Собственно, все настоящие книги - в том числе и про это, про губительность хождения строем. Даже и "Алиса". И Гамлет толкует про то же самое ("Вот флейта..."), и Алексей Ремизов: "Мой труд нельзя ни реквизировать, ни национализировать, как нельзя мысли ни повелевать, ни приказывать"... да что там, Вы, Самуил Аронович, все это знаете куда лучше меня.
Письмо, однако, вышло, будто на арамейском или еще каком древнем наречии, как Штирлиц Юстасу левой рукой. Но пусть, переписывать не стану.
Письмо X. С. Л. - Д. Ц.
23 мая 2001
Мифология разбитого яйца
Сюжет нашей переписки становится предсказуем: Вы - упорно про Фому, я столь же неукротимо про Ерему.
Между прочим, я думаю, что это лица исторические. Воображается какое-нибудь такое городище - предположим, в окрестностях Старой Ладоги, обнесенное земляным валом. Век, например, двенадцатый. Экономика - продают варягам пушнину и клюкву. Политический строй - конечно же, демократия. Партий - две: по числу, скажем, улиц. Продольных возглавляет, как Вы уже догадались, народный трибун Фома, поперечных, соответственно, Ерема. (Или наоборот.) В нерабочее время на перекрестке то и дело вспыхивают стихийные митинги. Совершенно как в шекспировской Вероне. - Про Монтекки! - горланят одни. - А мы про Капулетти, так вас и так! - вопят поперечные. И кто-нибудь уже бежит с багром.
По-видимому, тогда же и там же прославился выдающийся путешественник Макар. Известно, что в дальних экспедициях он гнал перед собою стадо телят надо полагать, всю дорогу питаясь ими, - что и позволило добиться непревзойденных результатов: местность, по которой не ступала нога ни единого из Макаровых телят, считалась находящейся как бы за ойкуменой. Но рогатый скот был дорог, исследователь разорился; в некоторых текстах он предстает - очевидно, на склоне лет - существом забитым и безответным.
Его современник Яков более или менее успешно практиковал как прорицатель, расхаживая по обеим улицам с говорящей сорокой на плече. Не исключено, что он пробрался в Гардарику из Хазарского какого-нибудь каганата и приходился родственником богачу и гастроному, о котором у Даля сказано: дядя Мосей любит рыбку без костей.