Страница 25 из 44
Тут ведь не знаменитая мания: "На что бы, казалось, нужна была Плюшкину такая гибель подобных изделий? во всю жизнь не пришлось бы их употребить даже на два таких имения, какие были у него, - но ему и этого казалось мало. Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, - все тащил к себе и складывал в кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты". Тут другое. У Плюшкина - иррациональная скупость, болезнь. Советский же человек запасает не только соль и спички, но - черепки, тряпки и стартеры для ламп дневного света, потому что генетическим знанием знает: завтра всего может не стать, все исчезнет, все отнимут, ничего не оставят, ни тряпки, ни черепка. Это ощущение непрочности материального мира можно сравнить разве что со стремлением поделить квартиру на множество клетушек, к которым ведут извилистые коридоры, да еще и забаррикадированные кучами черепков и тряпок, - чтобы отделить себя от угрожающего внешнего мира как можно большим числом перегородок, максимально затруднить путь от входной двери - страшного отверстия в этот мир: может, оно и не найдет.
И сколько лет стабильного получения зарплаты и стабильной торговли (понадобилось тебе что-то - да что угодно! - пошел и купил) должно пройти, чтобы изгладился этот биологический советский рефлекс самосохранения от всего, - Бог весть...
Письмо XXVIII. С. Л. - Д. Ц.
10 июля 2002
Путем жемчужного зерна
Ничего себе футурум Вы нарисовали! Да еще вроде как желательный. Чтобы, типа, наш человек научился жить с вещью, как на Западе - в три акта: купил попользовался - выбросил. Этакий унылый разврат: всего лишь три глагола на полный каталог существительных.
То-то они - Ваши западные - и мрут, как мухи, - от скукоты. И в словаре КПСС и Аль Каиды Запад - всегда гнилой, в отличие от красного Востока.
У нас подобным образом (и даже скаредней, в смысле - экономней) обращаются разве что с людьми. Вещи же, претерпев, так сказать, гражданскую смерть, перемещаются в другую реальность - и нас вовлекают. И эта реальность - мир приключений: нашел - подобрал (притырил - заныкал) приспособил (пристроил - втюхал - пропил, наконец)...
Якобы умершие вещи скитаются по минус-экономике наподобие блуждающей иглы, невидимыми сюжетами прошивая время.
Тоже и у меня во дворе возлежит железный бегемот. Четыре склизкие, всегда разверстые пасти. То в одной, то в другой роется кто-нибудь моего возраста (и одеты соответственно) - что-то такое выбирает споро, но вдумчиво, напоминая бесстрашную птичку из учебника зоологии: санирует чудовищу полость рта.
(Учебник, вслед за Плинием Старшим, толковал о симбиозе птички с крокодилом. "Крокодил, - рассказывает Плиний, - нажравшись досыта, ложится отдыхать на какую-нибудь песчаную отмель, причем широко раскрывает свою ужасную пасть, как будто для того, чтобы устрашать каждого, кто осмелится к нему приблизиться. Это обходится безнаказанно только маленьким птичкам, которые смело выклевывают остатки пищи, завязшие в зубах крокодила". Но мистер Брэм утверждает: эта самая Hyas aegyptiacus "оказывает большие услуги не только крокодилу, но и всем другим существам, обращающим на нее внимание. Ее деятельный ум занят, по-видимому, всем, что происходит вокруг".)
Я же говорю: шестидесятники, мои ровесники, поколение несунов! Это они разобрали базис до последнего винтика, оставив госаппарат зловеще громыхать в пустоте. (Семидесятники, впрочем, тоже не дремали. Да и восьмидесятники, если на то пошло.) Всю заслугу приписали себе литераторы, диссиденты и прочие мемуаристы. А кто из них сумел бы через заводскую проходную выйти в люди, обвязавшись, например, полпудовой гирляндой сосисок любительских, или убедительно наполнить, предположим, бюстгальтер конфетами "Мишка на Севере"? О железках, о стекляшках, о жидкостях - лучше промолчу: в каждой профессии - свои секреты. Но, скажем, обычай в ракетных частях: у дембеля непременно должен быть браслет из разноцветных проводков, соединяющих командный пункт с шахтой запуска, - думаю, поспособствовал разрядке международной напряженности.
А помните ли, Дмитрий Владимирович, пригородные электрички - пятничные, вечерние? Давка, как сейчас, но лица веселей, атмосфера доброжелательней: как после удачной охоты. На багажных полках громоздятся метизы, пиломатериалы, какие-то рулоны... Идешь потом по дачному поселку - так славно: все воздвигнуто из вещества не продажного, не покупного - буквально из ничего - из реального, то есть, социализма.
Заборы особенно меня занимали: какое разнообразие! Нигде в мире ничего подобного нет, и не удивительно: только наш ВПК способен обеспечить столь необъятный ассортимент. А оградки на могилах? Чуть не каждая - пример конверсии!
Отсюда заповедь: бесполезных предметов не бывает. Каждую штуковину можно включить в новый ряд событий. Удочерив, например, беспризорную вещь, перевоспитать. Это и называется творчеством. Вы говорите: в магазин, в магазин - за вещами хорошими, новыми, нужными действительно... И жить, не засоряясь впредь. А мы вскормлены собственностью общенародной - сострадаем изделиям старым и плохим - вот и нельзя, чтобы они плохо лежали - дома ли, во дворе.
Другое дело, что нам случилось дожить до заката эры - как раз до самого конца вещей века. Давно ли - каких-то сорок пять лет назад - казалась такой глубокомысленно-неоспоримой строчка ныне покойного В. С. Шефнера: "Человек умирает, но вещи его остаются..." И вот - не остаются больше - исчезают, как в зеркале, не встречающем нашего взгляда. Выработали ресурс, издержали запас прочности - хуже, чем обесценились, - потеряли смысл: он существовал только в памяти современников, только под защитой привычки.
Утратив смысл, вещи тут же, мгновенно вырождаются в хлам. Хлам разлагается, превращаясь в мусор. Мусор расплывается грязью. Грязь выветривается до пыли.
Движимое имущество советского человека - куча хлама, и единственная законная наследница - помойка.
Суть исторического процесса - переработка лагерной пыли - в космическую.
Странная, кстати, это субстанция. Недавно я пожил в одной больнице, вполне приличной, - там на некоторых батареях отопления покоится пыль эпохи Застоя - может быть, даже и Оттепели - необычайно нежная на вид, плотным слоем, но почти прозрачная, верней - цвета времени, верней - как будто время отцедили от воздуха. Сколько лет я пишу и печатаюсь - столько и она там оседает потихоньку. Вы не поверите - она меня очень утешала. Скажем иначе тешила мой взгляд. Как бы то ни было, я понимаю, почему Иосиф Бродский проявлял к пыли такой сочувственный - как бы родственный - интерес.
Человек состоит из времени, морской воды и пыли; все это превращает в слова - чтобы обозначать вещи. Игра вещей со словами считается человеческой жизнью.
Слово, покинув носителя и зайдя за горизонт, теряет большинство своих значений. Вещь, наоборот, выйдя в тираж, норовит сделаться метафорой, отображать владельца. Мы судим о целых цивилизациях по какому-нибудь уцелевшему чудом на античной помойке горшку - печному или даже ночному.
Вот осушат, не дай Бог, Екатерининский - Грибоедова то есть - канал, или, опять же не дай Бог, сам пересохнет, - на дне и откроется самая правдивая история Петербурга, - огромный ребус, и жуткий, надо думать, - да будет ли кому разобрать?
Есть удивительный художник Вадим Воинов: сочиняет как раз в этом ключе коллажи - из настоящих советских, помойных предметов - эбонитовых телефонных трубок, жестяных стиральных досок и картонных шахматных, из чугунных утюгов, прочего угрюмого скарба, сейчас не припомню. Композиции получаются - красоты волшебной; такие томительно грустные; такую жалость чувствуешь к соотечественникам, современникам, особенно - к родителям; ну, и себя немного жаль.