Золотая свирель

Старуха достала из-за пазухи крученый из той же шерсти шнурок и собрала на него последние петельки.

- Дехадме эхкондерше а макула щьега!

И совершенно неожиданно повалилась на колени, одновременно дергая за шнур. Голова ее исчезла под сетью, а сама сеть, шурша и волоча мусор, поползла по соломе, собираясь в большой рыхлый ячеистый плащ. Я сунула ладонь под нитки; задушить они меня не могли, однако горло перехватили очень неприятно. Оттянула шнурок, но гадкое ощущение осталось. Какая-то блуждающая невнятная тошнота. Даже перед глазами как-то все... я подняла взгляд к потолку - там, в маслянистой темноте, плавали белесые пленки. Приживалы. Гадость.

Райнара вывалилась из-под плаща, отползла на пару шагов. Ткнула в меня изрезанным в кровь пальцем:

- Иди, араньика. Ищи ворона.

- Что это, Ама Райна? - Я приподняла сетчатую полу.

- Шеть колдовшкая. Макула щьега. Иди, тебя не увидят.

Макула сьега? Слепое пятно!

Интересно, оно действует или нет? Так или иначе, но ничего другого я здесь не получу. Придется проверить.

- Ни ш кем не ражговаривай. Никого не кашайся. Иди тихо-тихо, как паущок. Ищи ворона. Ее аманте. Умоляй его, в ношеньки пади, прощи за нее, за крашавишу нашу... прощи за нее. Ох, горе Райнаре! Оооо...

Старуха скорчилась на полу, обняла себя высохшими руками и заплакала, раскачиваясь, подметая седыми космами грязь. Обогнув ее, я вышла прочь и осторожно прикрыла за собой дверь.

Странное ощущение меня не оставляло. Мрак узкого коридора уже не был таким непроглядным, я видела кладку стен и пятна плесени на ней, и зыбкие полотнища пленок в углах под потолком... вот пропасть, их тут бессчетно! Слышала шорохи и пощелкивания в толще камней, и осторожные вздохи пыли, и странный жужжащий отзвук, прилетевший из-за угла вместе со сквозняком.

За углом открылся большой коридор, освещенный единственным факелом. Огонь казался каким-то тусклым, и он жужжал, совсем как рассерженная оса, увязшая в меду. Пока я смотрела на огонь, мимо прошел отчаянно зевающий человек с каким-то коробом в руках. Тень игривым псом путалась у него под ногами и мешала идти. Меня он то ли не заметил, то ли не обратил внимания.

На лестнице дуло, как в трубе, приживалы гроздьями болтались под потолком. Два витка вниз. По площадке туда-сюда бродил стражник, беззвучно насвистывая себе под нос, а тень его, ломая руки, истерично шарахалась из угла в угол. Я остановилась на виду; тень меня заметила, а ее хозяин - нет. Он пару раз скользнул по мне безразличным взглядом, как по пустому месту. Я и была для него пустым местом.

Ай да Ама Райна! Безумие безумием, а колдовать может! Значит, у меня теперь есть плащ-неведимка? Здорово!

Я потихоньку спускалась вниз. Хорошо бы выйти из замка сейчас, ночью, покуда в коридорах мало людей, и никто ненароком на меня не наткнется. Амаргин как-то, в минуту хорошего настроения, рассказывал о свойствах слепого пятна, и даже обещал научить меня входить в него, но так и не собрался. Когда ты под пятном, говорил он, главное - не привлекать к себе внимания. Ты не исчезаешь, тебя просто не видят. Но если ты будешь громко топать, сопеть и ронять предметы, то никакое пятно тебя не прикроет. Так же нельзя у всех на глазах открывать двери, двигать вещи, на которые смотрят, и брать к себе в пятно другое одушевленное существо. Вернее, брать можно, но это особая хитрая наука, которой тоже надо учиться. Кстати, Амаргин ничего не говорил о том, что слепое пятно можно наложить как заклятие на какой-нибудь предмет.

Внизу, у кухонь, удача улыбнулась мне еще раз. Двери во двор были раскрыты, кухонные работники перетаскивали в кладовые только что привезенные продукты. Печи уже растопили; сонные повара, покрикивая на поварят, сыпали муку, разбивали яйца, лили масло и патоку в выстоявшуюся опару.

Я дождалась, пока фургон опустеет, и осторожненько, чтобы никто не заметил, залезла внутрь, на прикрытую рогожей солому. Волшебный плащ неплохо грел. Я свернулась калачиком и закрыла глаза. Меня вывезут из замка, а если совсем повезет - то и из города.

Неужели светает? Меж стволов разгоралось пепельно-розовое сияние и слышался гул - наверно, там, под скалами, гудело море. Еще шаг - изменился воздух, сделался парным как кровь, и подвижным как дыхание, такой бывает только летом, когда ветер приносит дневное тепло с разогретых скал. Зашумела листва - посыпалась вниз, закружилась, запутала зрение - золотая, бронзовая и лиловая в сумеречном свете. Я слышала звон, когда листья сталкивались в полете, и свистящий шелест, когда теплый воздух поднимал их вверх, от земли. Откуда тут еще яблоневый цвет? Будто стая белых бабочек дохнула в лицо - я зажмурилась. Воздух пел, пиликал и смеялся, разом грянуло - шепот, разговоры, шуршание одежд, шорох быстрых ног, переборы струн, догоняющих смешливую мелодию.

Мы входили в огромный, заросший колоннами зал. Наверху сплетались ветви, в них что-то шмыгало, а выше крон куполом сходился туман. Деревья и колонны стояли вперемешку, мрамор пускал корни, живая кора сверкала драгоценной мозаикой. Повсюду созвездиями горели лампы. Серые плиты пола замело розовыми лепестками, лепестки летели впереди нас, подол моего платья гнал по камням легкую пургу. Впереди, в светлых проемах что-то двигалось. Я оглянулась на Ириса - он невидяще смотрел перед собой, и вздрогнул, почуяв мой взгляд. После того, как мы сошли с моста, он не сказал ни слова.

- Эй, Босоножка, не кувырнись! Че не здоровкаешься?

На полу, в корнях колонны, в бело-розовом сугробе, сидела девочка. Самый настоящий человеческий детеныш лет семи, не старше. В многослойных, подвязанных веревкой лохмотьях. Обвешенная какими-то сумками, торбами и торбочками. С кое-как заплетенными косицами, с чумазой конопатой мордашкой, с огромным яблоком в руке. На острой коленке, обтянутой ветхим рядном, устроилась серая мышь. Обычная подпольная мышь, только мелкая слишком. Мышонок, наверное.

- Ах, Муханя, - Ирис встряхнул головой, и словно проснулся. - Рад тебя видеть, Муханечка. Господину Пушку мои лучшие пожелания.

Ирис наклонился и осторожно погладил мышонка пальцем по шелковой спинке.

- А тебя как звать? - девчонка оценивающе прищурилась на меня.

Я назвалась. Девчонка с важным видом кивнула, разинула рот пошире и с хрустом впилась в яблоко. Брызнул сок, запенился, потек по подбородку. Муханя вынула кусок изо рта, критически его осмотрела и положила себе на колено, перед мышонком.

- А сама-то откуда?- она утерлась рукавом.

- Из Амалеры.

- С северов, значит. А мы с Пушком юттские будем. Ты глянь, как лопает, а? Как некормленный. - Она подобрала мизинцем яблочную крошку и отправила ее в рот. - Шли бы вы к гостям, господа хорошие, а то как бы Королева не прогневалась. Тебя, Босоножка, там ждут давно. Дуделки твоей не хватает, песни-пляски начинать.

- А ты, Муханя, плясать не пойдешь?

- Пустым брюхом трясти? Еще чего! Мы с Пушком тут с подождем, когда столы накроют. Уж там и отпляшем. Ложкой в миске.

Она подмигнула и занялась яблоком.

- А Муханя чья? - спросила я. Мельтешение впереди приближалось, шум усилился. Я заговорила громче: - Вроде здесь каждый человек кем-то приведен или принадлежит кому-то. Так ведь?

- Так. - Ирис достал из-за пазухи тростниковую свирельку, положил ее на ладонь и пощекотал пальцем - осторожно и ласково, как муханиного мышонка. Мне даже показалось, что она сейчас выгнет спинку и запищит. - Человек из серединного мира не может оставаться без поручителя. За Муханю поручилась сама Невена, среди людей, я слышал, ее чтят как святую.

- Ого! - я едва сдержалась, чтобы не присвистнуть. - А я увижу Невену?

Он пожал плечами.

- Не знаю. Она редко посещает Стеклянный Остров. Муханьке повезло тогда. Невена любит смертных. Она с ними в родстве.

- Амаргин говорил, что здесь есть еще люди. Кроме нас с ним. Он Муханю имел в виду?

- Не только. - Ирис вдруг улыбнулся, да так ярко, что я немного опешила. - Сама увидишь. И услышишь. Его стоит послушать, Лессандир.