Страница 73 из 95
Скобелев окликнул. Ему показалось, что Вениамин Семенович вздрогнул. Вениамин Семенович и в самом деле вздрогнул, но, увидев, кто его зовет, весело улыбнулся, крикнул:
— Добрый вечер, Евсей Константинович! Какими судьбами?
Он перешагнул через деревянный бордюрчик сквера, подтащил к скамейке чемодан, сел, принялся утирать платком потное лицо.
— Я-то что! Я гуляю, — ответил Скобелев. — А вы какими судьбами?
Вениамин Семенович снова посмотрел на вокзальные часы:
— Рано приехал. Еще сорок минут до поезда. Не беда, посидим.
Он был весел, как человек, вырвавшийся из-под гнета, из неволи, и вместе с тем несколько встревожен, как человек, который еще не совсем избежал опасности.
— В командировку? — спросил Скобелев.
— В какую командировку? Кто меня пошлет в командировку? Я безработный. Наверно, единственный безработный во всем Советском Союзе. Хотел в театр устроиться — подходящего места нет. В газету писал… Один очерк напечатали, второй не напечатали. Вы, говорят, поставили редакцию в неудобное положение, вы насочиняли чего и не было. Не понимают, что художественная правда выше фактографии. Провинциалы!
Скобелев понимающе и утвердительно покивал головой. Но развязный тон Вениамина Семеновича ему не совсем понравился. Особенно не поправилось высказывание о провинциалах. Скобелев никогда не жил в столице, в Ленинграде только учился, а рос, работал и работает в таких вот местах, как здесь, на Ладе. Значит, что же — и он, если послушать Вениамина Семеновича, провинциал? Хотел возразить, но не набрался смелости.
— Куда же теперь? — поинтересовался он.
— Куда глаза глядят. — Глаза Вениамина Семеновича в третий раз уставились на часы. Видимо, очень рвался он поскорее уехать отсюда, с Лады, от «провинциалов».
— Идите в кассу, — сказал Скобелев. — А то скоро закроют.
— Билет у меня еще позавчера куплен, на городской станции, — бодро ответил Вениамин Семенович.
— Ну, а семья как? — продолжал любопытствовать Скобелев. — Потом вызовете?
— Сложный вопрос с этой семьей, Евсей Константинович. Надеюсь, вы меня поймете. Теща — как будто бы культурный человек, учительница, но мещанка.
— Я не о теще говорю, — о Катюше. Она ведь… как это… ребенка ожидает.
— В том-то и дело! — воскликнул Вениамин Семенович, уверенный в сочувствии единственного симпатичного ему на Ладе человека. — В том-то и дело! Я просил принять какие-нибудь меры. Не хочет, отказывается. А мне уже сорок лет. В сорок лет писк, визг, пеленки — это не так весело. Это, знаете ли, болото, которое засосет.
— Что же все-таки будет с Катей? — Скобелев настаивал. Он ощущал непонятную для него тревогу.
— Ничего сверхобычного. — Вениамин Семенович пожал плечами. Утер лицо. Платок он из рук не выпускал. — Буду посылать ей деньги. Я человек честный. Все, что в моих силах, сделаю. А что не в силах… — Он развел руками.
Скобелев уже был уверен в том, что Вениамин Семенович сбежал от Кати тайком, поэтому приехал так рано, поэтому через каждую минуту смотрит на часы, поэтому — от спешки — он обливается потом, поэтому Катя его не провожает. Скобелев хорошо знал эту розовощекую, скромную, тихонькую чертежницу, с золотистой прической, полненькую, миловидненькую, очень, наверно, любящую, преданную, терпеливую. Ему стало ее жаль.
— Так нельзя, — сказал он осторожно. — Нет, Вениамин Семенович, нельзя. Вы губите девушку.
— А что прикажете делать? Спасать девушку и губить себя?
— Надо было думать раньше.
— Раньше! Кто о таких вещах думает раньше! Жизнь, жизнь, дружище! Не одни розы у нас под ногами. Больше шипов, чем цветочков. Так-то!
— Вот и ходите сами по шипам.
— Что это значит?
— Это значит — надо вернуться. — Скобелев оказал мрачно, о нарастающей решительностью. Его охватывало негодование. Может быть, он и правда разгуливает по заводу руки в брюки, что, кстати, еще надо доказать; может быть, он не прочь состроить глазки скучающим дамам, но он не подлец, не последний негодяй. Он никогда так хладнокровно в цинично не рассуждал о чужой судьбе, о чужой жизни, как рассуждает Вениамин Семенович, он никогда так не поступал и никогда не поступит. У него есть понятие и о чести, и о совести, и о долге.
— Вернуться надо! — повторил он сквозь зубы.
— Это что же — моралитэ? — Вениамин Семенович усмехнулся, откинулся на спинку скамьи и закачал ногой. — От кого слышу? Вы меня удивляете, Евсей Константинович. Вы — романтик, Я тоже был когда-то таким. Но жизнь — великая мельница. Она всех нас перемалывает на муку, всех со временем делает одинаковыми.
— С вами одинаковым я быть не желаю!
— Вы думаете, я желаю? — Вениамин Семенович наглел. — Нет уж, увольте. Быть похожим на вас! На человека без хребта!
У Скобелева позеленело в глазах.
— Без хребта? — выкрикнул он. — При чем тут хребет? Вы мне ответьте — вернетесь или не вернетесь?.. Или я немедленно позову милиционера.
— Я, кажется, ничего не украл, чтобы звать милиционера. Зовите.
Вениамин Семенович усмехался. Он встал, поднял свой чемодан; в чемодане были все пожитки, которые непризнанный гений накопил за сорок лет: десяток книг, заштопанные Катей носки, чугунный Будда, утащенный из реквизиторской какого-то театра, пачка писем той, которую когда-то звали Тайгиной, бритвенный прибор, поношенные костюмы, дуэльный пистолет с отломанным курком — настенное украшение всех комнат, в каких жил когда-либо Вениамин Семенович; поднял и пошел не оглядываясь, — до отхода поезда оставалось меньше пятнадцати минут.
За ним неотступно следовал Скобелев, повторяя:
— Это же подлость, подлость! Вернитесь, в последний раз вам говорю!
Вениамин Семенович не обращал на него никакого внимания. Это было обидно, оскорбительно. Скобелев не знал, что и делать, как вести себя. Позвать милиционера? В самом деле, Вениамин Семенович ничего не украл, никого не убил, он чист перед законом, как агнец. И в то же время он негодяй, он преступник перед маленькой чертежницей, которая, может быть, только сейчас вернулась домой и только сейчас увидела, что нет ни носков, заштопанных ею, ни пистолета на стене, ни самого хозяина пистолета. Скобелев представлял себе эту страшную картину: Катя, изумленная, испуганная, окаменевшая от горя, — и его тянуло ударить кулаком по сутулой спине Вениамина Семеновича, по оттопыренному шляпой уху, по восьмигранным очкам.
Так, гуськом, они вышли на перрон, дошли до вагона. Вениамин Семенович предъявил билет проводнице, поднялся в тамбур. Через минуту он появился в открытом окне.
— Поучитесь-ка жить сначала, потом читайте морали, — сказал он и положил локти на опущенную раму.
— Поучусь! — ответил Скобелев, цепенея. Он уже не раздумывал, как ему быть, звать или не звать милиционера. Он изо всех сил хлестнул ладонью по влажной щеке Вениамина Семеновича. Звук был как выстрел.
Вокруг него зашумели, закричали: «Безобразие! Хулиганство!» Подошел сержант железнодорожной милиции:
— Гражданин! Это вы ударили пассажира?
— Я! — громко и радостно выкрикнул Скобелев. — Я, товарищ милиционер. Кто же еще? — Он дрожал от волнения, что-то говорил, объяснял окружающим.
— Придется составить акт. Где потерпевший?
— Не выйдет он, ваш потерпевший! — смеялся Скобелев. — Не выйдет!
Сержант ожидал, что из вагона выскочит взбешенный, разъяренный человек. Но никто не вышел.
— Говорю, не выйдет! — Скобелев встал на цыпочки, просунул голову в окно. — Вон он, в углу сидит. Тащите его оттуда!
Сержант вошел в вагон.
— Вы не видите, что он сумасшедший, — доказывал ему Вениамин Семенович. — Сумасшедшему место в психиатрической лечебнице. Никуда я не пойду, сейчас поезд тронется. Какие акты!
Он боялся остаться в ненавистных ему местах еще на сутки. Впереди была свобода, позади — одни неприятности. Сержант с трудом уговорил его выйти на перрон. Но едва Вениамин Семенович вышел, поезд тронулся, и он снова вскочил на площадку. Он уехал.