Страница 62 из 95
Зина тоже заглянула в книгу.
— Способ инженера Челнокова? — заговорила она, вытирая полотенцем чашки. — Этот способ, я думаю, уже немножко устарел. А вы как думаете, Илья Матвеевич?
Практически Илья Матвеевич разметку знал, сам на ней когда-то работал с отцом — дедом Матвеем, по шаблонам, конечно; о способе инженера Челнокова слышал краем уха.
— Чего же ему стареть? Книга новая. Сорок шестого года.
— Ну, с сорок шестого мы далеко ушли! Смотрите, как много надо считать. Теперь проще делается и точнее.
— А ну-ка посчитайте, посчитайте, Зинаида Павловна! — оживился Илья Матвеевич. — С чаем успеется. Потом чай. Давно разметкой не занимался, мое дело сборка, позабыл все.
Зине показалось, что он ее хочет проверить, проэкзаменовать. Она взяла тетрадку, карандаш и стала объяснять так, будто отвечала профессору, громко, по-институтски отчетливо, со всеми подробностями.
— На среднем шпангоуте данного листа, — она провела кривую линию, — берем точку O в середине его дуги. Вот… Эта точка принимается за среднюю точку строевой линии AB.
— Правильно, строевой, — подтвердил Илья Матвеевич.
— Которая, — продолжала ободренная его замечанием Зина, — проводится по способу средних нормалей к шпангоутам. Параллельно строевой AB, на расстоянии примерно в триста миллиметров вверх и вниз от нее, проводятся… тут не хватит бумаги, Илья Матвеевич.
— Ничего. Главное — теоретически.
— Ну вот, вверх и вниз от нее проводятся две вспомогательные строевые: A-прим, B-прим и A-второе, B-второе.
Зина в конце концов написала такую длинную и страшную формулу, что Илья Матвеевич не выдержал, засмеялся:
— Здо́рово! Ну и здо́рово!
— А правильно?
Он ничего не понял, но сказал уверенно:
— Точка в точку! Еще какую-нибудь задачку, может, решим?
— Какую же? — с готовностью спросила Зина.
— Допустим, про то, как два купца шли навстречу и где они сойдутся.
— Это школьная задача, и не про купцов, а про пешеходов. Купцы каким-то сукном торговали, у них что-то такое вышло, забыла что.
— А вот школьную и решайте, Зинаида Павловна. Или не вспомните?
— Постараться — вспомню. Я по математике хорошо училась.
— А других бы вы, например, могли учить?
— Не пробовала, не знаю. Я очень нетерпеливая. Кричать буду на учеников.
— А если ученики смирные, выносливые?
— Не знаю, Илья Матвеевич, не знаю. Почему вы это спрашиваете? Может быть, меня хотят в ремесленное училище отправить, учительницей?
— Да нет, просто так, любопытствую. А это вот и есть начертательная геометрия? — Илья Матвеевич раскрыл другую книгу. — Сколько всего разных наук-то пришлось пройти?
— Технологию, теорию сопротивления материалов, механику, эту самую начерталку, черчение…
Зина говорила и упорно раздумывала: зачем пришел начальник стапельного участка? Может быть, они там с директором переменили свое решение держать ее на задворках, может быть, хотят взять на сборку, и Илья Матвеевич задумал проверить ее знания? Какое было бы счастье!
Илья Матвеевич слушал и тоже раздумывал, хмурился. Вот ее бы теорию да его опыт — какой инженер мог получиться! Но вся и беда в том — у одного опыта много, теории не хватает, у другого теории на пятерых, опыта мало. Поглядеть на Антона. Повезло Антону. Оттого и в гору идет быстро — опытишко получил еще мальчишкой, науки проходил в зрелом возрасте, без гульбы, без пустозвонства, серьезно. Упорством взял. У него, у Ильи Матвеевича, упорства, пожалуй, побольше, чем у Антона. Что бы пораньше-то спохватиться, лет на пятнадцать! Теперь поздновато, поздновато. Антонина говорит — ее знания в двух десятках книг. А на эти книги, чтобы пройти их, десять лет человек тратит. Вот тебе и два десятка, стопочка невеликая!..
— Да-а… — Он покрутил бровь.
В Зининых глазах возникло выражение тревоги: неужели недоволен, неужели провалила экзамен? Не зря ли столько наболтала, построже бы держаться надо, посолидней. Не получалось солидней, — Илья Матвеевич подавлял ее своим авторитетом. Она знала, что у него нет инженерского диплома, что он практик, самородок. Но самородок — это же давно известно — всегда большой талант. Само слово «самородок» притягивает. О золоте когда говорят: брусок, слиток, — никак его не представляешь: нечто ровное, гладкое, с правильными гранями. Скажут: самородок, — видишь угловатое, неотделанное, но яркое, сверкающее, поистине драгоценное. А что она? «Рядовой инженер!» — сказала Зина о себе мысленно, и ей стало грустно.
Чаю Илье Матвеевичу не хотелось, он не любил чай, любил кофе, который варила Агафья Карповна; отпил полчашки и распрощался, ушел, убежденный в том, что науку ему во веки веков не осилить. Путь его лежал мимо фирменной пивной завода «Белый медведь», на углу Барочной и Канатной. Дверь пивной распахнулась, когда Илья Матвеевич поравнялся с нею; на улицу вышел здоровенный парень — шапка на затылке, ворот расстегнут; во весь рот он гаркнул в морозном воздухе, словно желая очистить легкие от табачного дыма:
— Не нужен мне бе-ррег турецкий, вся Африка мне не нужна!
— А что тебе нужно? — спросил Илья Матвеевич. — Ты чей?
— Чей? Женкин казначей.
— Казна-то, поди, пустая?
— Зато жизнь густая. Вот, батя, держи пять! Брови у тебя красивые, что у филина, торчком. Люблю филинов, шикарно поют. Мой батька в клетке держал, мать со страху к стрелочнику на железную дорогу сбежала. Я от него и родился.
— От кого? От филина, от отца или от стрелочника?
— От филина? Ты что! — Парень постоял, покачался на нетвердых ногах и повернулся к двери.
— Эй, послушай! — окликнул его Илья Матвеевич, удерживая за рукав. — Тебе бы, дураку, над задачником сейчас сидеть, а не здесь, среди бутылок. Люди в пятьдесят лет учатся, не чета тебе люди, пообразованней. А ты горланишь без всякого соображения. Рабочий или кто?
Парень ответил довольно миролюбиво: лохматые брови Ильи Матвеевича, суровый взгляд действовали на него отрезвляюще.
— Токарь, — сказал он.
— Откуда?
— С этого… с механического…
— Видишь, токарь, рабочий, ведущий класс, а держишь себя будто нэпман. Разложился.
— Я, батя, не разложился, ты извини меня. Шестой разряд сегодня получил… Понимаешь, комиссию прошел. Ребят угощаю. Гуляем. Завтра, вот тебе слово, вкалывать начну по шестому. Это же знаешь — шестой! Вроде как токарный институт, кончаю, а? Седьмой дадут — полный профессор!
— Дурак ты, а не профессор! — Илья Матвеевич плюнул с досады.
Придя домой, он выпил стопочку водки и четыре стакана кофе, разгулялся, позвал Костю.
— Костька, по пивным шляешься?
— Чего я там забыл!
— А берег турецкий?
— Какой берег! Привязываешься!
— Отец не привязывается, отец учит. Берег турецкий и вся Африка — они нам не нужны, объяснил мне один певец. А ты как считаешь?
— Мне тоже.
— Тоже! И что мелет! Кто живет в Африке и на турецком берегу? Угнетенные народы! Желаем мы им добра? Желаем. Желаем, чтобы стали они свободными и с нами в дружбе жили? А ты что поешь?
— А берег, папочка, кажется, не турецкий, а тунисский, — сказала Тоня, отрываясь от книг. Она готовила уроки. — Когда поют, не разобрать.
— И ты эту песню знаешь?
— Знаю. Очень хорошая песня. Хочешь послушать? Я сейчас к Вале сбегаю, пластинку принесу.
— Да ну тебя… — Илья Матвеевич продолжал смотреть на Костю. — Я тебя не затем позвал, — заговорил он зло. — Ты что там с грот-мачтой моей затеял?
— Алешку учу, — безразличным тоном ответил Костя.
— Ты на чем другом учи. Она еще сгодится, эта мачта.
— Да мы ее уже сожгли.
— Как сожгли? Вещь денег стоит! Под суд отдать за такое безобразие! — Илья Матвеевич так ткнул вилкой в стол, что она впилась в дерево и обратно не вытаскивалась.
Костя, пока отец бушевал, не смотрел на него, прятал глаза, едва сдерживая смех.
— Чего там — под суд! — заговорил он в тон Илье Матвеевичу, зло и громко. — Получай свою мачту! — Выхватил из кармана акт технического контроля и бросил его через чашки и сахарницы.