Страница 19 из 25
Предположение Толстого, что круг чувств Schone Geister, людей избранных, как называли это романтики, удаленных от свойственных большинству условий жизни, гораздо беднее, чем это принято считать, и что со временем он все больше сужается, так что кажется: все уже сказано и ничего нового сказать нельзя, - не разделялось самими избранными. Поэтому вопрос, насколько эта картина соответствует реальности, оставался открытым. Толстой, например, полагал: то, что составляет наслаждение для Schone Geister и их придворных, чаще всего непонятно как наслаждение для большинства и вызывает недоумение или даже презрение. Проблемой правильного толкования Толстого, исправления взглядов Толстого на искусство успешно занимался Шкловский. После Платонова точка зрения Толстого перешла в разряд непреложных истин.
ПЛАТОНОВА “ВЫЧИСЛИЛ” ЧЕХОВ, сказав: “Молодежь не идет в литературу, потому что лучшая ее часть работает на паровозах”. Толстой был артиллерийским офицером, Чехов - врачом, Платонов - мелиоратором, электротехником и паровозным машинистом. Под руководством Платонова в Воронежской губернии построено 3 электростанции, 800 плотин, 332 колодца, 763 пруда, оводнен миллион десятин земли. После чего он был переведен в Москву, в Наркомзем по мелиорации, и через месяц уволен с выселением с занимаемой ведомственной площади (в 1931 году А.Фадееву удалось поселить Платонова во флигеле “Дома Герцена”, в котором позже расположился Литературный институт).
Электростанция в Рогачевке, которую он показывал Шкловскому, тоже сгорела. Ее строили почти три года: волостных средств отпустили по бюджету мало, но сорганизовались 34 кооперативных крестьянских товарищества по электрификации, принялись за дело - и станцию построили. В клубе волполитпросвета был бал в честь открытия и оркестр из трех баянов. Потом станция сгорела. Остались лишь мертвые металлические части машин - вертикального двигателя и генератора. От жара из тела двигателя вытекли все его медные части. Станция сгорела не по случайности или небрежности, а была сожжена рукой человека. Платонов не мог понять - каким образом то, что является добром для всех, может вызвать ненависть и стать причиной злодейства. Он пошел посмотреть человека, который сжег станцию. Тот казался обыкновенным, и о действии своем не сожалел. В нем была неудовлетворенная ненависть. Платонов уже не помнил его лица и слов, но помнил его злобу перед ним, главным строителем уничтоженной станции. Он объяснял свой поступок как действие, необходимое для удовлетворения его разума и совести. Платонов молча выслушал его и понял, что переубедить его словом нельзя. Переубедить делом - можно, но он никогда не даст возможности совершить дело до конца, он постоянно еще вначале будет разрушать и уничтожать построенное другими. Перед ним было существо, о котором он предполагал, что его либо вовсе нет, либо оно живет в немощном и безвредном состоянии. На самом же деле, это существо жило яростной жизнью и даже имело свой разум, в истину которого оно верило. Тогда же он понял: “Мечта об интервенции, вероятно, долго будет жить, даже при коммунизме”. (Сейчас в комнате, где жил и умер Платонов, Литературный институт организовал пункт обмена валюты.)
Работать по мелиорации ему больше не позволили, все его часы почти сплошь стали свободными и выходными. Днем его можно было видеть в деревяшке (позже их стали называть стекляшками) беседующим со случайным посетителем о моторах, вечной любви и смазочных маслах и по очереди откусывающим от огурца на закуску. По ночам он писал карандашом крупными буквами на больших листках бумаги без линеек простые тексты, каждое предложение которых при чтении оказывалось романом, а исписанные листы бросал в просторную плетеную бельевую корзину.
Все дело было, конечно, в текстах (кое-что удалось напечатать). Их было трудно читать, обычно их переписывали, старательно, от начала до конца, шевеля губами. Б.Пастернак мог продолжить эти тексты наизусть с любого места. И поэтому Платонову говорили в глаза: скоро тебя шпокнут.
Теперь его сила была не в том, что он действовал, а в том, что он существовал, и ему нужно было быть в тени, чтобы продержаться как можно дольше. Его мощь заключалась в обаянии его личности, в его особого рода бесстрашии и непривязанности к своей только жизни, в интимном ощущении каждого существа, с которым он имел дело. В тридцатые годы Платонов записывает для себя с пометкой “очень важно!!”: “Все искусство заключено в том, чтобы выйти за пределы собственной головы, наполненной жидким, диким, усталым веществом. Субъективная жизнь - в объекте, в другом человеке. В этом вся тайна”.
Он тяготился бесплодностью жизни, отсрочкой ее смысла и счастья, затянувшейся предысторией и был переполнен сочувствием каждому человеку, ведь всем приходится сдерживать напор и давление враждебных сил: природа держится замкнуто, она способна работать лишь так на так, даже с надбавкой в свою пользу. В своей брошюре “Электрификация” (1921) молодой Платонов пишет: “Чем сейчас жив пролетариат с так называемой духовной стороны? Трудом”. В том смысле, что в труде человек теряет самого себя, забывает, что ему нужна жизнь со смыслом, с целью, с благом, радостью. Труд поглощает жизнь и освобождает от нее человека. Труд бывает и радостью, бывает и страданием, но чаще всего он бывает забвением. И только благодаря этому человечество уцелело; оно жило в трудовом забвении и не помнило себя, не замечало своих великих страданий на полях, у машин и у топок, не меньших, чем страдания евреев в Египте, муки ассирийских рабов, пытки средневековья. “Труд похож на сон. Человечество спало до сих пор в трудовом сне и благодаря этому уцелело”.
В юности Платонов познакомился с проектом Н.Ф.Федорова воскрешения всех предшествующих поколений; он поразил Платонова изяществом, с которым Федоров вмешался в аксиоматику нашего мира. Федоров предположил, что наша цивилизация - результат сочувствия, а не борьбы: всякий родившийся непременно бы умер, если бы о нем не позаботились. Не позаботились о сохранении его жизни. Бригада плотников при строительстве дома старается наладить взаимодействие, сотрудничество, а не отношения борьбы. И вот для того, чтобы снизить, а впоследствии устранить разрушительные тенденции (межнациональную, религиозную, классовую, сословную напряженности), рассмотрев 288 решений вопроса о цели и смысле жизни, предлагавшиеся древними, а также современные представления полуученых и совсем не ученых, Федоров пришел к выводу о необходимости признания общей целью человечества воскрешение всех предшествующих поколений. Другой идеи, препятствующей развитию этих тенденций, он не нашел. Такие целевые установки, как построение демократии, коммунизма или царства Божия на земле, ошибочны уже по природе этих формулировок, построенных на законе борьбы. Предполагается вечная борьба за правильное понимание демократии, коммунизма или царства Божия, чтобы никто так и не узнал, что это такое: общества, поставившие во главу угла борьбу (войну, конкуренцию, соревнование - капитализм и социализм не отличаются в этом смысле), приведут к уничтожению природы и человечества до этого волнующего момента.
Анализируя текст “Третьего сына”, член художественного совета Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР А. Гурвич писал (1937): “Для Платонова в этом рассказе поведение третьего сына - нравственная отдушина. Трагедия не в том, что умерла мать, а в том, что жизнь продолжается… Почему жизнь не останавливается перед лицом умершей матери, почему она продолжает шествовать своей ненавистно закономерной поступью? Почему мир не приходит в отчаяние, когда умирает человек?.. Третий сын впадает в беспамятство. Обессиленный, он падает на пол, теряя сознание. Таковы позы и образ платоновского гуманизма. И в нем видит писатель духовное родство с новыми людьми своей страны и эпохи! Ведь третий сын - “коммунист”. И ведь никого из его братьев открыто тенденциозный писатель Платонов не удостоил этого звания. Зачем понадобилось Платонову объявить третьего сына коммунистом в рассказе, в котором общественная деятельность и политические убеждения совершенно не освещены? Третьего сына от его братьев отличает только его поведение, вызванное смертью матери. Значит, именно те отличительные особенности третьего сына, которые проявились в данном эпизоде, дали основание автору считать его коммунистом. В противном случае, принадлежность третьего сына к коммунистической партии теряет в рассказе всякое идейное и художественное значение, всякий реальный смысл. Таким образом ясно, что в лице третьего сына Платонов по-своему решает этическую проблему коммунизма”. Фамилия Федоров - не названа.