Страница 83 из 118
— Но это… как бы… чисто инстинктивная деятельность…
— А ученый, среди ночи, в полусне-полубреду, вдруг понявший, что надо тензор энергии-импульса приравнять тензору масс и тогда все встает на свои места и Вселенная обретает новый смысл? Это не инстинкт? Уж во всяком случае — не разум. Я говорил с математиками. Разум нужен, чтобы объяснить открытие, сделать его понятным для окружающих. Само открытие к разуму никакого отношения не имеет. Оно возникает из пустоты, с потолка, из указательного пальца… А врач, который по выражению лица, по тоскливым глазам, по цвету кожи на ладони ставит точный диагноз?
— Ну, это просто опыт… накопленная с годами информация…
— У компьютера информации может быть и поболее, но что толку от нее, если нет программы? Какая программа работает в голове врача? Кто ее заложил туда? И откуда следует, что эта программа — в голове? А может быть, в клетках всего тела сразу? А может быть, в душе?..
— Да, но без информации любая программа бессильна…
— А кто вам сказал, что я обхожусь без информации? Мальчишка сидит передо мной, я вижу его руки, пальцы, краску на щеках, шевелящиеся уши… Я слышу его запах. Голос. Сами слова, которые он произносит, ответы его на мои вопросы… Да здесь столь информации, что любой компьютер спасует… А ведь я даже не знаю, что мне из этого нужно, а что нет! Программа решает без меня. Такая же программа, как в маленьком горячем тельце вороны, только гораздо более хитроумная… Хотя, откуда нам знать? Может быть, как раз гораздо более примитивная и тупая…
— …Я задаю вопросы. И слушаю ответы. НАБЛЮДАЮ ответы. В ответах есть все, что мне нужно. Только вот вопросов становится все меньше и меньше…
…Я не творец. Я всего лишь интерпретатор. Я ничего не создаю, все уже создано, без меня и до меня. Я — НАЗЫВАЮ.
— Каждый человек это ходячая могила таланта.
— Вы уверены, что делаете его будущее счастливым?
— Представления об этом не имею. Я не делаю людей счастливыми. Я не делаю людей лучше. Я только ищу у них таланты, и выбираю самый мощный, тот, что доминирует.
— А если таланта нет?
— Не знаю, что тогда. Но до сих пор такого не случалось. Может быть, мне не всегда удается найти ГЛАВНЫЙ талант, но какой-нибудь ОДИН талант я до сих пор находил всегда… Полная бесталанность — это, видимо, очень редкий талант.
Любимое занятие — вязать длинные шерстяные косы. Три клубка — черная, белая и красная нить. Косы висят в „тайной“ комнате. Их там десятки.
Когда ведет „опрос“ — вяжет, щелкает спицами, не глядя.
Он „видит людей насквозь“ (прожилки, сложная ячеистая структура, нити, шевелящееся цветное месиво), но не видит женщин — они для него все как сплошные стальные, бирюзовые, графитовые, малахитовые сосуды — непрозрачны, хотя и красивы.
Живет он один, вот уже несколько лет. У него есть жена, Татьяна Глебовна, сильно больная женщина, но вот уже три года как она переселилась в специальную клинику. Он ездит к ней каждую пятницу и, вернувшись, каждый раз черный и злобный как дракон, шипит мне: „Все! Больше не поеду. И напоминать мне не смей! Все!..“
Я ничего толком не знаю об ее болезнях. Знаю, что был у нее рак. Вырезали. Знаю, что она ждала возвращения этого рака потом и, наверное, ждет его и сейчас.
Я помню ее молодой и прекрасной. Я был влюблен в нее по уши, как и все мы. На наших глазах она превращалась в сухую крючконосую ведьму с длинной белой щетиной на подбородке.
Пасьянсы. Наливки. А однажды — ей как раз только что сделали операцию — я подслушал случайно, как она сказала ему с ужасом: „Вот это вот — я“. Это было на кухне. Потрошеная курица лежала на кухонном столе — белая, голая, с пупырчатыми ляжками и бесстыдным черным отверстием между ними… С той поры она начала пить.
Жена его по вечерам пьет в одиночку на кухне. Слушает в наушниках — он думал — музыку, но однажды она заснула, уткнувшись лицом в клеенку, он снял наушники и послушал: чистый детский голосок выводил там: „Аве Мария, грацья плейна, Доминус тейкум бенедитто туи и мульерибус ет э бенедитто фруттус вентрис ту Йезус; Санта Мария, матер деи… пикадорибус…“ Он с трудом дотащил ее, волоком, до постели — она была большая, полная, а он маленький, с грыжей.
Жена его — тоже человек ОТТУДА. И сын — странный вяловатый господин с неопределенным взглядом и сильным английским акцентом. Да и сын ли?
У него есть сын. Ему лет тридцать. Живет сейчас в Австралии, держит филателистический магазин. Рослый белокурый красавец с манерами номенклатурного барина.
Разговор с сыном (над кляссером):
— Это безводные?
— Нет, с водой.
— Горизонталки?
— Три горизонталки, а на вырезке — вертикалка.
— Угу. Хорошая калоша… Тройка… Это Кронштадт, что ли? Жалко, что смазана.
— Уж какая есть. Не я ставил.
А крупнозубых у вас нет?
— Есть единичка, чистая, в квартблоке.
— А пятерки нет?
— Гашеная. Штрайф из трех.
— И как вы ее считаете?
— Как восемь штук. Редкая вещь.
— А почем франк?
— Копеек двенадцать.
— Что так дорого?
— А вы достаньте дешевле… И так далее.
У него живет черепаха по имени Старуха. Шуршит мятой бумагой. Смотрит старушечьими бессмысленно-зоркими глазами, словно видит что-то за горизонтом событий. Он берет ее в руку, гладит пальцем прохладную гладкую кость панциря, глядит в мертвенно-подвижные глазки и помирает от тоски и одиночества.
Дальняя комната, страшный чулан, где нет окон, но есть сквозняки, и жутко раскачиваются развешенные по стеллажам шерстяные вязаные хвосты. И всегда включенный компьютер с выключенным монитором — что-то обрабатывает. Что? Зачем? Там полутемно и страшно, как на капище, и пахнет пылью.
Его рекомендации:
— прочитать такую-то книгу (худ или спец);
— сходить на такую-то пьесу;
— посмотреть такого-то художника в Эрмитаже;
— записаться в спорткружок (вовсе НЕ для спорткарьеры!);
— познакомиться с таким-то;
История человека, которого посетил Ангел Смерти. Странный с жутью разговор. Ангел уходит, герой объясняет, кто это был. Героя тошнит от ужаса. Ангел представился работником социальной службы и заполняет анкету типа той, что в программе dlin. Они удаляются в дальнюю комнатку и о чем-то бубнят там, а потом возвращаются: Ангел удовлетворенный, а Стэн — перекошенный. И пьет коньяк. (Решили там чью-то судьбу?)
Двадцать часов я потратил и двадцать страниц исписал, чтобы только лишь повторить то, что уже двадцать раз говорил вам раньше. Я ничего не знаю о нем. Никто ничего не знает о нем. У него словно нет прошлого. Он ниоткуда. И он — никто».
На протяжении доноса разбросаны фразы типа: «Я вынужден надеяться на вашу скромность…» «Вы же понимаете, что будет, если он об этом узнает…» И т. д. Чтобы читателю было ясно, что это ДОНОС.
Текст прерывается, и появляется ОН — идет в ванную, выключает забытую воду, рассматривает старика в зеркале (что-то странное в лице — утром поймет, что нет бровей)…
«Ночная тишина стояла в доме. Бесплотные сумерки звуков. Тени звуков. Призраки. Это было одиночество».
А в конце Стэн припишет:
«Теперь стало значительно лучше. Но надо добавить, чтобы получился совсем гнусный вонючий старикашка.
1. Иногда его схватывает позыв на низ (это называется императив…), он подхватывается и мчится в сортир.
2. Когда жрет — весь подбородок замаслен…
3. Еще что-нибудь. Подумай…»
Он напишет еще: «Не надо так много об обстоятельствах личной жизни. Это бесполезно».
А потом зачеркнет это крест-накрест и припишет: «А впрочем, пишите что хочется».
ГЛАВА 2. От лица Юрия. По просьбе органов присутствует при разговоре с алкашом — бывшим сопалатником Стэна в институте, занимавшемся эликсиром вечности. Юрий догадывается, что речь идет о Стэне.
Юрий. Красавец. Лентяй. Великий Полиграф, «Детектор лжи» — чует ложь (по голосу, по мимике, по дыханию, по пальцам…). Работает в ФСБ. Начинал в Угро. «Видный деятель чекизма-кагебизма…» Через него М. А. выходит на людей ФСБ, которые интересуются Вадимом. Жуткий матершинник, каждое второе слово «блин». Люди в его глазах, все, полное говно. Мерзкие хари. Слюнявые пасти. Гнойные глазки. Вонючие рты. Вонючие подмышки и подштанники…