Страница 29 из 49
Рабочие поначалу хотели сообщить в полицию, но житейский опыт подсказал им, что лучше иметь дело с мафией. Так эта информация дошла до Локано. Если верить последнему, а мне очень хотелось ему поверить, только сейчас до многих дошло, чем Карчеры на самом деле занимались, при том что Ферма поставляла первоклассный живой товар без малого два года.
Не суть важно. Главное, мафиозные боссы решили Карчера убрать. То ли потому, что у кого-то открылись глаза и ситуация ему не понравилась, то ли потому, что до кого-то дошло: если вечно пьяные рабочие сумели пронюхать про подпольный бизнес такого масштаба, стоило ли так рисковать и дальше.
Как бы там ни было, Локано быстро сообразил, что для инициации Скинфлика — моими руками — эта работенка в самый раз. Он послал водопроводчиков завершить прокладку труб, при этом велел им заделать дыру в стене новой пристройки фанерой вместо сухой кладки.
По словам водопроводчиков, прежде чем покрасить фанеру, они покрыли ее вощеной бумагой, дабы избежать деформации. Что же касается самой заплаты, она была на уровне щиколоток, так что шансы ее обнаружить практически равнялись нулю. Оказавшись в пристройке, нам со Скинфликом останется только проделать лаз в фанерной перегородке и спокойно пристрелить Карчера и сыновей во сне.
Локано даже разработал план, как нам попасть в пристройку. За пять косых и повышение в статусе паренек, обеспечивавший Карчеров продуктами на неделю, согласился провезти нас в своем пикапе на территорию Фермы. Кстати, вслед за водопроводчиками он подтвердил, что на Ферме нет собак.
Как я подписался на такое дело — впервые исполняя неизвестно чью волю в абсолютно непредсказуемой ситуации, — остается для меня загадкой. Бросая взгляд назад, думаю, то было помрачение рассудка. Или моя память не удержала подробностей.
Я хотел Магдалину и хотел выйти из игры. И то, и другое требовало жертвы. Как же я себя ненавидел! Я отдавал себе отчет в том, что не заслуживал свободы, не говоря уже о Магдалине.
И тем не менее.
А может, я еще не потерял веру в Дэвида Локано — не обо мне он печется, это ясно, но уж своего сынка-то он способен уберечь от опасности. Я не верил, что человек с его опытом отправит нас двоих на бойню.
Одного по крайней мере. Знать бы заранее, чем все обернется.
Я обо всем сказал Магдалине.
Иначе я не мог. Любить меня и не знать, кого она любит... это равносильно тому, как если бы она любила другого человека, к которому я испытывал жгучую ревность. Я постоянно придумывал себе иную жизнь, иное прошлое. Кажется, я бы даже предпочел быть последним бомжем.
Но это все фантазии, а есть реальность. И я выложил все начистоту. Хотя от мысли, что она может уйти, меня всего колотило.
Она не ушла. Рыдая, она заставляла меня снова и снова рассказывать ей о моих жертвах. Какими они были злодеями и насколько вероятно было то, что они еще кого-то убьют. Она словно искала оправдания для своей любви.
Я пообещал: это мое последнее «дело», ну разве что она окажется в серьезной опасности. Я объяснил: ликвидируя Ферму, я оказываю большую услугу Локано и тем самым облегчаю себе выход из игры. Ну а мои действия оправдываются спасенными жизнями.
— А нельзя просто заявить в полицию? — спросила она.
— Нет, — убежденно ответил я, хотя внутренней уверенности у меня не было.
— Тогда чем скорее, тем лучше, — сказала Магдалина.
Она хочет поскорее с этим покончить, чтобы вырвать меня из лап дьявола, а затем найти силы отпустить мне мои грехи. Так я подумал, но ошибся.
— Чтобы не погибли новые девушки, — закончила она свою мысль.
Вот оно, самое постыдное. Не то, что из ложной солидарности с Дэвидом Локано я не позвонил в полицию. Мне даже не пришло в голову, что каждый день промедления означал продолжение ада для заложниц. Спаситель, мать твою!
Единственный положительный итог: если у тебя нет души, рядом должен быть человек, у которого с совестью все в порядке.
— Это должно произойти в четверг, — сказал я. — В этот день Карчерам доставляют продукты.
Магдалина выжидающе на меня смотрела. До ближайшего четверга оставалось всего четыре дня. Для серьезной подготовки маловато.
Пришлось нарушить неписаное правило. Сделать шаг в неизвестность. Еще один.
— Я сделаю это в ближайший четверг.
ГЛАВА 15
Операционная сестра, медбрат и мы с анестезиологом переносим Скилланте на простыне с больничной койки на операционный стол. Не то чтобы он много весил, просто стол такой узкий, что нужно его положить четко по центру, чтобы не свалился. Его руки повисают плетьми, и мне приходится закрепить их фиксаторами.
— Извини, — обращается он ко мне.
— Заткнись, — отвечаю ему через маску.
Скилланте сейчас единственный в операционной, на ком нет халата, маски и шапочки для душа.
Анестезиолог вкатывает Скилланте дозу через одну из капельниц. Смесь болеутоляющего, паралитического и амнестического. Последний дается на тот случай, если паралитическое средство сработает, а болеутоляющее нет, тогда Скилланте проведет всю операцию в сознании при полной обездвиженности. По крайней мере, не подаст на врачей в суд, поскольку ничего не будет помнить.
— Я отсчитаю от пяти до одного, — говорит анестезиолог. — Когда я скажу «один», вы уснете.
— Нашли младенца, мать вашу, — огрызается Скилланте.
Спустя две секунды он уже в отрубе, и анестезиолог сует ему в горло изогнутый ларингоскоп, напоминающий клюв цапли. Вскоре к ларингоскопу добавляется респираторная трубка, и вот уже Скилланте, выражаясь на профессиональном жаргоне, «сосет фаллоимитатор.» Проверив, хорошо ли поступает воздух, анестезиолог закапывает больному в глаза и с помощью скотча задраивает веки. После чего помещает голову больного в пластиковый мешок, из которого торчит дыхательная трубка. Теперь Скилланте похож на труп в анатомичке мединститута: там тоже держат голову в пластиковом мешке, чтобы она не высохла до начала практических занятий.
Пустую койку на колесиках, еще недавно принадлежавшую Скилланте, я вывожу в холл, откуда ее вскоре свистнут, чтобы отдать другому больному — не исключено, что с тем же постельным бельем. А что прикажете мне делать? Приковывать ее цепью, как велосипед? Вернувшись в операционную, я распинаю Скилланте на столе с помощью застежек-липучек, как это делают в фильме про какого-нибудь монстра.
— Стол, случайно, не электрический? — спрашиваю я.
Моя хохма вызывает чей-то смешок.
Операционная сестра ножницами разрезает на больном халат, и нашим взорам открывается мошонка, достающая, как фартук, до середины бедер. Сестра берет в руки электробритву.
Медбрат в это время оборачивает конечности больного такими миниатюрными надувными матрасиками. Это чтобы Скилланте не получил обморожения — если, конечно, не забудут подать горячий воздух.
— Сэр, — за моей спиной подает голос один из моих студентов.
— Хочешь ассистировать? — спрашиваю.
— Да, сэр!
— Валяй. — Другому студенту я даю задание: — Иди проверь, при выпадении человека из окна какая высота считается полулетальной.
Затем я прошу медсестру соединить меня с доктором Френдли.
После пяти гудков в трубке раздается запыхавшийся голос, но вместо приветствия или каких-то приличествующих моменту слов я слышу:
— Я не настоящий отец! Шутка. Френдли на проводе.
— Это доктор Браун, — говорю в трубку. — Ваш пациент готов к операции.
— Кажется, вы сказали, что пациент готов к операции, — бурчит Френдли с порога. За ним тихой мышкой, в маске и шапочке, входит Стейси. Френдли держит перед собой мокрые руки, ладонями внутрь.
Вообще-то Скилланте готов, просто еще не укрыт бумажной простынкой.
Укрыть простынкой значит оставить открытым только то место, которое предстоит оперировать. Большинство хирургов предпочитает, чтобы это делали при них, — хотя бы убедишься, что больного по ошибке не положили лицом вниз.