Страница 23 из 49
— Да, сэр, — отчеканивает один из студентов.
— Отлично. Главное — не падайте в обморок.
Я поворачиваюсь к пареньку с афрострижкой:
— Пошли.
В лифте я еще раз спрашиваю у паренька его имя.
— Мершон, — звучит в ответ.
Я заставил его накинуть куртку. Сам я в лабораторном халате с нагрудным кармашком, на котором вышито «Лотти Луиза, доктор медицины». Не знаю, кто она, эта Лотти, но халат свой она оставляет в очень подходящем месте.
— Мершон, только не прокалывай язык, — говорю я, когда лифт останавливается на первом этаже.
— Вот еще, — фыркает парень.
Нас встречает дождь со снегом. Все застлала пелена, видимость почти нулевая.
Уж не знаю, чего я ожидал, — наверно, следов кресла-каталки в снежной каше, — но не будем забывать, что по тротуару, посыпанному солью, снуют прохожие, полсотни человек в минуту. К тому же с железного навеса стекает черная вода.
— Ну и куда он двинул? — спрашиваю вслух. А про себя думаю: «С таким же успехом он мог слинять через противоположный выход».
— Туда, — показывает Мершон.
— Почему?
— Под горку.
Я одобрительно крякаю.
— Да, не зря я тебя взял с собой.
За углом боковая улочка спускается к реке еще круче, чем авеню, на которой мы стоим. Мершон кивает в сторону боковой улочки, и мы сворачиваем.
Через пару кварталов мы натыкаемся на прогалину из снеговой каши, в которой явственно отпечатались следы. Очень похоже, что здесь проехала инвалидная коляска. Следы ведут в сторону невзрачного строения — железная дверь исписана граффити, окна задраены фанерой — и обрываются за несколько метров от входа.
Подхожу, стучу в дверь. Мершон подозрительно разглядывает фасад.
— Что это? — спрашивает.
— «Прыжок с шестом».
— В смысле?
— Ты правда не знаешь?
Он молча ждет разъяснений.
— Гей-бар, — говорю ему.
Дверь открывает пятидесятилетний седеющий негр, поперек себя шире, во фланелевой блузе и бифокальных очках.
— Чему могу? — спрашивает он, немного отклоняя назад голову для лучшего обзора.
— Мы ищем черного старика в инвалидной коляске.
Несколько секунд мужчина насвистывает незнакомую мне мелодию, а затем спрашивает:
— Зачем?
Мершон вступает в разговор:
— Нам нужен точно такой на Рождество, а в магазине, торгующем черными стариками в инвалидной коляске, ни одного не осталось.
— Это больной, сбежавший из госпиталя, — поясняю я.
— Психический?
— Нет. У него гангрена ноги. Хотя с мозгами у него тоже не все в порядке.
Мужчина на миг задумывается, все с тем же свистом.
— Почему-то я вам верю, идиоты несчастные. Он двинулся в сторону парка.
— А к вам, — спрашиваю, — зачем наведывался?
— Попросил одеяло.
— И что, дали?
— Дал ему кем-то забытый пиджак. Накинул на плечи. — Новый приступ насвистывания прерывает озноб. — Ну что, всё, что ли?
— Всё, — говорю. — За нами должок. Загляните к нам в больницу, проверим вашу эмфизему.
Мужчина опускает взгляд на монограмму, что вышита на нагрудном кармане моего халата.
— Спасибо, доктор Луиза.
— Меня зовут Питер Браун. Мой коллега Мершон. Этот визит вам ничего не будет стоить.
Мужчина разражается сипатым смехом, потом у него перехватывает дыхание.
— Однако и без больницы дожил ведь до седых волос, — говорит он.
— С этим не поспоришь, — соглашаюсь я.
По пути вниз Мершон спрашивает меня, как я догадался, что у этого типа эмфизема легких. Я начинаю перечислять разные внешние признаки, а затем в свою очередь задаю вопрос:
— Мершон, кто обычно свистит?
— Придурки?
— Так. А еще кто?
Мершон, подумав, продолжает:
— Люди, которые заклинены на чем-то, по ассоциации с этим предметом. Например, проверяя черепно-мозговую деятельность, ты начинаешь насвистывать «Голову держи повыше».
— Неплохо. А еще люди насвистывают, подсознательно желая увеличить давление воздуха в легких, чтобы прогнать через ткани больше кислорода.
— Ё.
— Вот тебе и «ё». Помнишь в «Белоснежке» каменоломню, где трудились гномы?
— Ну, допустим.
— Если бы, вкалывая рядом с ними, ты заработал силикоз, ты бы свистел с утра до вечера.
— Нифигос.
— Вот так.
Рядом с ним я почувствовал себя профессором Мармозетом.
Мы обнаруживаем Мосби на территории Риверсайд-парка, в павильоне из песчаника, нависающем над Гудзоном. Великолепный вид портят неприятные порывы ветра с брызгами в лицо. Даже пластмассовые сабо тебя не защищают. Снег летит сверху, взвихривается с земли. У нашего беглеца побелели волосы и ресницы.
— Как дела, мистер Мосби? — пытаюсь я перекричать ветер.
Он с улыбкой поворачивается ко мне:
— Как обычно, доктор. А что у вас?
— Вы знакомы с Мершоном?
— Конечно, — отвечает Мосби, не глядя в его сторону. — Скажите, доктор, почему нас так тянет к реке?
— Не знаю, — говорю. — Наверно, я пропустил эту лекцию в медицинской школе.
— Я думаю, время от времени нам хочется взглянуть на творения Создателя. Может, было бы меньше побегов из лагеря для военнопленных, если бы вокруг насадили цветы.
— Если мне захочется взглянуть на творение Создателя, — встревает в разговор Мершон, — я выберу женскую «киску».
— А вы их видите поблизости? — поинтересовался Мосби.
— Увы, сэр.
— Тогда придется удовольствоваться рекой. — Только сейчас Мосби обращает внимание на стрижку Мершона. — Что это, парень, у тебя на голове?
Еще немного — и они сведут меня с ума.
— Послушайте, — говорю, — а не вернуться ли нам всем в больницу?
В вестибюле я еще раз, чисто рефлекторно, набираю профессора Мармозета. Заранее стискиваю зубы, ожидая объяснения с его секретаршей, но на этот раз отвечает он сам.
— Да, привет, Карл... — слышу, как он говорит кому-то.
— Профессор Мармозет?
— Да? — В его голосе слышится растерянность. — Кто это?
— Это Ишмаэль, — говорю. — Одну секунду. — Я поворачиваюсь к Мершону: — Тебе можно доверить это дело?
— Конечно, док, — отвечает он.
— Верю, — говорю, глядя ему прямо в глаза. Иногда это действует на людей вдохновляющее. — Отвези его в ФТ и подожди двадцать минут, а заодно поинтересуйся, почему не состоялся его прием у врача. Скорее всего, они тебе ответят, что никакого приема ему не назначали, тогда вези его к нам и скажи на посту, что в ФТ напортачили. Все понял?
— Все.
— Верю, — говорю и, отняв ладонь, снова обращаюсь в трубку: — Профессор Мармозет?
— Ишмаэль! Я жду звонка, так что не могу долго говорить. Что там у тебя?
Вот именно. От радости, что слышу его голос, я вдруг забыл, зачем звоню.
— Ишмаэль?
— Есть пациент, у него рак клеток, — начинаю я.
— Печально. Дальше.
— Некто по имени Френдли собирается делать ему лапаротомию. Я посмотрел в компьютере...
— Джон Френдли?
— Он самый.
— А это твой пациент?
— Мой.
— Тогда пусть его оперирует кто-нибудь другой.
— Почему? — спрашиваю.
— Ты же хочешь, чтобы он выжил?
— Но этот Френдли — самый высококотирующийся хирург в Нью-Йорке.
— Если верить журналам. Его статистика — дутые цифры. Он приносит в операционную кровь из своих запасов, чтобы в отчетах не было ни слова о переливаниях. Если без дураков, от него можно ждать всего.
— О господи. У него был больной, и он отдал приказ: не применять реанимацию.
— Вот-вот. Зачем вешать на себя летальный исход, когда имеешь дело с «овощем»!
— Блин! И как же мне теперь от него отбояриться?
— Давай подумаем. — Профессор берет небольшую паузу. — О'кей. Позвони гастроэнтерологу Леланду Маркеру в Корнеле. Он, скорее всего, сейчас катается на горных лыжах, но секретарша его разыщет. Скажешь ей, что Биллу Клинтону требуется лапаротомия и что он, дабы его не засекли репортеры, лег в Манхэттенскую католическую больницу под чужим именем. Назовешь ей имя своего пациента. Когда все разъяснится, Маркер придет в бешенство, но будет уже поздно, и ему придется прооперировать.