Страница 93 из 115
И вот наконец настало время, когда они возвратились назад, в уютный домик Мортимера неподалеку от поля для гольфа.
В первый же вечер Мортимер ушел с головой в полировку своих девяносто четырех клюшек, а потому не обратил внимания, что жена чем-то озабочена. Не будь он так занят, наверняка заметил бы, что она явно взволнована, вздрагивает от внезапных звуков, а когда Мортимер решил испытать свой новый мэши-ниблик и разбил окно в гостиной, даже вскрикнула. Короче, странное поведение. Если бы Эдгару Аллану По вздумалось добавить персонаж в «Падение дома Эшеров», она пришлась бы как нельзя к месту. Казалось, молодая женщина мучительно ожидает неминуемой развязки Мортимер же весело насвистывал себе под нос, шлифуя наждачной бумагой головку двадцать первого паттера, и ничего не замечал. Он думал о завтрашней игре.
— Рука уже зажила, дорогая, правда?
— Да. Да, зажила.
— Чудесно! — воскликнул Мортимер. — Позавтракаем пораньше, скажем, в полвосьмого, и сыграем пару раундов до обеда; потом еще пару после. Для первого раза достаточно, не следует перетруждать себя вот так сразу. — Он с энтузиазмом взмахнул паттером. — Как нам лучше играть? Может, для начала дашь мне фору?
Она не ответила, только стиснула ручку кресла так, что пальцы побелели.
На следующее утро, когда они подошли к полю, ее тревога стала еще более очевидной — она смотрела мрачно и вздрогнула, когда в траве внезапно застрекотал кузнечик. Однако Мортимер, поглощенный приятными мыслями о предстоящей игре, ничего не замечал.
Он зачерпнул горсть песка, чтобы сделать для жены удобную горку, и вынул мяч из ее сумки. Мортимер подарил ей на свадьбу новенькую сумку для гольфа, шесть дюжин мячей и полный набор самых дорогих клюшек; все шотландского производства.
— Теперь надо мяч — на та…
— Почему — найти? Он еще не потерялся, — ответила она.
Мортимер весело рассмеялся.
— Молодчина, черт возьми! Сама придумала или где прочитала?
Он положил мяч на насыпанный песчаный бугорок и выпрямился:
— Ну-ка, покажи, как играют чемпионы! И тут она разрыдалась.
— Дорогая!
Мортимер подбежал и обнял жену. Она сделала слабую попытку отстраниться.
— Ангел мой, в чем дело?
Она отрывисто всхлипывала, не в силах вымолвить слово.
— Мортимер, я обманула тебя! — сказала она наконец.
— Обманула?
— Я никогда в жизни не играла в гольф! Я даже не умею держать клюшку!
Сердце Мортимера остановилось. Что за околесицу она несет? Не пристало жене заговариваться сразу после медового месяца.
— Любимая, да ты не в себе!
— В себе! В том-то вся проблема. Я — это я, но я не та, за кого ты меня принимаешь.
Мортимер недоуменно смотрел на нее. Тут без карандаша и бумаги не разберешься, мелькнула у него мысль.
— Я не Мэри.
— Но ты же сама сказала, что Мэри.
— Я не говорила. Ты спросил, можно ли называть меня Мэри, и я сказала, можно. Я так любила тебя, что решила не спорить из-за маленькой причуды. Я уже собиралась сказать, что это не мое имя, но ты прервал меня.
— Не Мэри! — Мортимер наконец осознал страшную правду. — Ты не Мэри Сомерсет?
— Мэри — моя кузина. Меня зовут Мэйбл.
— Но ты сказала, что растянула руку на чемпионате.
— Так и есть. Не удержала крокетный молоток.
— Крокетный? Ты сказала — крокетный?
— Да, Мортимер! Крокетный молоток.
На ее щеках проступил легкий румянец стыда, а в глазах отразилась боль, но она смотрела на него, не отводя взгляда.
— Я чемпионка Открытого первенства по крокету среди женщин, — прошептала она.
Мортимер Стерджис вскрикнул, как раненый зверь.
— Крокет! — Он, задыхаясь, смотрел на нее невидящими глазами. Есть предрассудки, от которых не дано избавиться даже человеку самых широких взглядов. — Крокет!
Воцарилось долгое молчание. Легкий бриз напевал что-то в кронах сосен, кузнечики стрекотали у ног.
Она снова заговорила тихим, бесцветным голосом:
— Я одна виновата. Надо было признаться раньше, пока еще было время разойтись. Тогда, на террасе, залитой лунным светом. Но я потеряла голову, а когда сообразила, за кого ты меня принимаешь, то была уже в твоих объятиях. Тогда я уже поняла, насколько важно для тебя мое предполагаемое искусство в гольфе, но было поздно. Я слишком сильно полюбила тебя и не могла даже думать о разлуке! Я сошла с ума; ведь ясно, что такой обман не может длиться вечно! Рано или поздно ты бы все узнал. Но у меня была отчаянная надежда, что к тому времени мы так сблизимся, что ты сможешь меня простить. Я ошиблась. Есть вещи, которые ни один мужчина простить не может. — И повторила упавшим голосом: — Не может.
Она повернулась и пошла прочь. Мортимер очнулся от транса:
— Стой! Не уходи!
— Я должна.
— Давай поговорим.
Она печально покачала головой и медленно удалилась по зеленой, залитой солнцем лужайке. Вскоре ее фигура исчезла за деревьями. Мортимер смотрел вслед; в голове кружился вихрь беспорядочных мыслей.
Мортимер сел на траву рядом с ти и закрыл лицо ладонями. Какое-то время он не мог думать ни о чем, кроме жесткого удара судьбы. Конец радужным иллюзиям; им не идти вместе по жизни, она не будет с любовью поправлять его стойку или замах, не поможет мудрым советом. Крокет! Он женился на девушке, которая лупит по цветным шарам, чтобы загнать их в воротца. Мортимера Стерджиса передернуло. Сильные мужи тоже страдают.
Однако мало-помалу дурное настроение прошло. Мортимер не знал, сколько оно длилось, но вдруг осознал, что пока он сидит, солнце продолжает светить, а птицы — петь. Тень словно отступила. Сердце загорелось надеждой и оптимизмом.
Он любил ее. Он продолжает ее любить. Она стала его частью, и, что бы она ни сделала, этого не изменить. Да, обманула. Но почему? Потому что любила так сильно, что не могла расстаться. Это хоть что-то да значит, черт возьми!
И потом, бедная девочка, ведь она не виновата. Разве все дело не в воспитании? Может, ее учили играть в крокет с самого детства, когда она еще не отличала добра от зла. Затем, вместо того чтобы в корне пресечь заразу, пустили дело на самотек, и болезнь переросла в хроническую. Разве можно за это винить? Она заслуживает жалости, а не порицания.
Мортимер встал. Его сердце было преисполнено всепрощения. Теперь будущее виделось не ужасным и беспросветным, но ясным и чистым. Еще не поздно. Она молода, намного моложе, чем был он сам, когда начал заниматься гольфом. При хорошем учителе и ежедневных тренировках из нее еще может получиться игрок. Мортимер ворвался в дом, выкрикивая ее имя.
Ответа не последовало. Он вихрем промчался по комнатам. Дом был пуст. Все на месте — мебель, канарейка в клетке, кухарка на кухне, картины на стенах. Но она ушла. Все на месте, кроме жены.
Наконец Мортимер заметил письмо, прислоненное к призовому кубку за состязания с гандикапом. С упавшим сердцем он разорвал конверт.
Это было трагическое письмо, полное безнадежности. Все муки и страдания разбитого женского сердца она попыталась излить на бумагу пером, которое царапало лист через два слова на третье. Суть послания была в том, что она понимает, как дурно поступила; хотя он, может, и простит ее, но она себя простить не может; она уходит от него и пойдет по жизни одна.
Мортимер опустился в кресло и уставился перед собой безжизненным взглядом. Что ж, игра отменяется.
Я сам человек неженатый, и не знаю, что чувствует тот, у кого жена упорхнула в неизвестность. Могу предположить, однако, что это сродни ощущению, когда изо всех сил размахнешься «медяшкой» — и промажешь по мячу. Думаю, покинутого мужа должны обуревать возмущение, досада, чувство оставленности. Можете представить, как потряс этот случай Мортимера Стерджиса. Меня тогда не было поблизости, но те, кто общался с ним, рассказывали, что играть он стал из рук вон плохо.
Мортимер никогда не обещал стать первоклассным гольфистом, но все же освоил парочку ударов на очень приличном уровне. Например, он совсем неплохо управлялся с легким айроном и очень уверенно работал с паттером. Теперь, после несчастья, он скатился к первоначальному уровню. Больно было смотреть, как Мортимер — исхудавший, с измученным, равнодушным взглядом из-за очков, стоит у ти и не может попасть по мячу несколько раз кряду. Казалось, он научился бить в правильном направлении, однако теперь его мячи снова стали отклоняться вправо, да так, что к списку естественных преград поля впору было добавлять ящик с песком на стартовых площадках. Те мячи, что не отклонялись вправо, уходили влево. Я слышал, как-то раз у шестой лунки он попал мячом в кэдди, который стоял сзади. Про глубокую песчаную ловушку перед седьмым грином и говорить нечего — он в ней столько возился, что члены комитета уже подумывали, не пора ли взимать с него небольшую еженедельную арендную плату.