Страница 4 из 47
Енджей считает, что верует человек или нет — на то воля всемилостивейшего Господа Бога, а не скромного священника. Но если долг призывает ксендза, он к ним первым обращается за помощью. Ведь он знает их как облупленных и может на них рассчитывать.
Иногда.
Однако сейчас все молчат. Ну что же, времена нелегкие, своя рубашка ближе к телу, все удовольствие от посиделок с бутылочкой «Fiest French Brandy Raynal XQ» прахом пошло, теперь вся забота о том, как сохранить лицо, не касаясь кубышки.
— Знаешь, Енджей, я зарабатываю… — Роза краснеет, она не то хотела сказать, надо по-быстрому сменить тему. Разумеется, она постарается помочь, только не заставляйте ее думать о больном (может быть, даже тяжелобольном) человеке, не ее это дело. — Надо поискать…
— Об этом-то я вас и прошу… — В глубине души Енджей знает, что поступает правильно.
Чувство смущения, неизбежное при такого рода просьбах, привычно сменяется ощущением, что он творит благое, богоугодное дело.
— Неплохой. — Петр не сводит глаз с коньяка. Жидкость в бокале светло-золотистая, словно старый монастырский мед, она оставляет во рту горьковатый привкус, разогревает пищевод, а потом теплая волна возвращается обратно. — Ты же знаешь, мы планируем ремонт…
Неловкое молчание прерывает Буба. Какая спокойная, совсем на нее не похоже.
— Раз надо деньги отыскать, так отыщем…
— Господи, до чего же мне надоели твои сентенции!
Кшиштоф старается никогда не злиться, но Бубе всегда удается вывести его из равновесия.
— Ты и твои мыслишки из книжки! С неба само ничего не падает!
— Ну-ну, — все-таки вмешивается Енджей, — это не так, Кшись. Стучите — и откроют вам, просите — и дано вам будет.
— Да я не об этом. Просто Буба рассчитывает заставить людей сделать что-то вопреки их желанию! А ведь каждому нелегко живется! У нее неверное представление о мире!
— Думаешь, не заставлю? — Буба вызывающе ухмыляется.
— Я ведь вас прошу только подумать… На этот раз надо почти…
— Сколько?
— До миллиона недостает около двухсот тысяч.
— О Пресвятая Дева, полная благодати! — Себастьян замечает, что ксендз Енджей завел глаза, и сразу дает задний ход: — Это я о своей матушке. — И присовокупляет: — У меня нету.
Надо налить коньячку: Хоть чуть-чуть.
— Миллион — это всего лишь кучка монеток. — Буба поднимает голову. — Одна монетка, вторая, третья…
— А всего этих монеток миллион, — кривится Кшиштоф.
— Но считать-то начинаешь с одного злотого, — не сдается Буба.
— А кто на этот раз?
— Разве это важно? — Ксендз тянет свой бокал в сторону Себастьяна, словно желая с ним чокнуться. — Человек, которому нужна помощь. Идите, поспрашивайте, время не ждет, жизнь человеческая бесценна. Может быть, твоя фирма, Кшись, поможет?
— По статье рекламы не пройдет, — качает головой Кшиштоф и сразу же добавляет: — Я ни при чем, так проводят расходы…
— Кроме того, самое главное в жизни — это сраная любовь, — ядовито шипит Буба.
Даже ксендз Енджей морщится, правда, почти незаметно.
— Я прошу прощения, просто так уж… повелось. — Кшиштоф потирает лоб, не желая вступать с Бубой в спор и в то же время стремясь как-то растолковать свою последнюю неловкую фразу. — Дело в том, что если бы это была какая-нибудь большая акция, например оплату донорского сердца освещало бы телевидение, я бы эти деньги включил в расходы, убедил бы руководство, что за эфирное время мы бы заплатили не меньше. Разумеется, не такую сумму, но хоть часть… Все так делают, это как бы косвенная реклама… Все-таки какой-то выход… — Кшиштоф чувствует, что запутался, и умолкает.
— «Все», «всегда», «никто». Вот за что я тебя люблю. Твоя конкретность тебе в карьере не помеха? — Буба смотрит на Кшиштофа, тот крутит головой и кусает губы: не хватало еще поругаться с ней у ксендза Енджея. Но когда-нибудь он ей все выскажет. — Если чего-то очень хочется, то все можно сделать, — добавляет Буба важно.
Кшиштоф отлично знает, что это не так. Он пытался как-то спасти одного человека, но уже ничего не изменишь, так что и вспоминать об этом нечего. За это он и не любит Бубу и не хочет выслушивать ее дурацкие, ребяческие, высосанные из пальца теории, которые вносят хаос в его упорядоченную жизнь. Хотя он многое бы отдал, чтобы хоть одна такая теория воплотилась в реальность.
— Ну что же, — ксендз Енджей поднимается, — подумайте, дети мои.
— Мир не переделаешь, Буба. — Роза тоже встает и одергивает малиновый свитер на безукоризненно плоском животе.
— Это тебе только так кажется. — Буба сгребает с тарелки соленые орешки, которые Петр по рассеянности посыпал сахаром.
Дети мои! Надо же! -
Кшиштоф смотрит вслед уходящему Петру. Как красиво тот попрощался с Баськой! А ведь она в его полном распоряжении каждое утро и каждый вечер, чего ему с ней так картинно прощаться? Роза машет рукой и бежит в противоположную сторону. Себастьян все еще разговаривает с Енджеем, а ведь оба так торопились… А ему, Кшиштофу, пора на работу, чтоб ее!
Быстрее всего будет пройти через Рыночную площадь, а потом свернуть на Шевскую. И вот он, офис.
Ну вот, пожалуйста. Буба сидит у памятника с каким-то парнем. Понятно, почему первая выскочила от Енджея, неслась как на пожар. И теперь, поглядите, держит чувака за руку. Ну какой из него мужик? Пацанчик еще, юнец, сопляк. Бубе такие нравятся? Очень на нее похоже.
Триста тысяч долларов на операцию. И такую кучу денег надо еще собрать! Интересно, если Господь Бог дает людям все, что им нужно, почему он пожадничал в отношении ксендза Енджея?
Петр с облегчением вздыхает. Дверь закрыта на нижний замок — значит, Баськи еще нет. Когда-то он любил возвращаться домой, а теперь почти разлюбил.
Теперь ему нравится возвращаться в пустую квартиру. Кто бы мог подумать!
Розовое Трико его проворонила, наверное, набросится на Баську.
Петр ставит сумку на столик в прихожей. В сумке камера «Никон», объектив для макросъемки и длиннофокусный штатник AF 80-200. Оба объектива куплены в кредит.
Кроме того, в сумке лежит себе спокойненько маленькая резиновая груша вроде тех, которыми прочищают носики младенцам. А Петр с ее помощью чистит матрицу фотоаппарата, что, между прочим, не так уж просто. Надо осторожно приподнять зеркальце, аккуратно вложить под него носик груши и тихонечко дунуть. Удалять из нежной техники крупинки жизни — это вам не детские носы прочищать! Раз сменишь объектив — и уже прилипла какая-то дрянь: в воздухе чего только не летает! Без груши не обойтись. Как, впрочем, и без косметической кисточки за 132 злотых, которую Петр свистнул у Баси. Кисточкой он чистит объектив.
Кроме аппарата, объективов, груши и кисточки в сумке лежит еще и большой блокнот. Совсем недавно записи в нем были такие:
Адам Гладыш — вторник, или Бернадетта Издебская — пленэр, «Нъюсвик», или модель Ханда хочет обратиться лично.
Теперь записи покрыл налет тайны:
Иотем — чс, формат 30/40, среда 17.
Или:
Макалин Цезарий — забрать пятница.
Иотем — это Иола Марковская, чс — частная сессия, формат 30 на 40, отдать на CD.
Макалин — сокращение от Магды и Калины, которые заказали портфолио и теперь не желают платить. Петр никак не может решить: отдать снимки сейчас и поверить, что девицы заплатят, как только представится возможность, или подождать, пока они заплатят, и только потом отдать. Как только представится возможность. Басе фотографии Калины и Магды не понравились бы. Ну что это такое: обе голые, а у одной еще и сережка в пупке. На эту деталь Петр, говоря откровенно, обратил внимание. Когда в «Фотошопе» чистил пятнышко на бедре.
Цезария к Макалину Петр добавил для маскировки. А то у Баси появилась дурная привычка просматривать ежедневник Петра и приставать с расспросами. Вот с такими:
Тебе обязательно видеться со всеми этими женщинами?