Страница 14 из 47
Буба хмуро посмотрела на него:
— Ты какими словами стал со мной изъясняться? «Вложил», «исчерпала кредит»… Будто с Кшиштофом обсуждаешь курс акций. Говоришь как бухгалтер!
Романа это задело, но он промолчал. Тут же его поразила мысль, которой он не стал делиться: чем в наше время он может похвастаться? Арендуемым чердаком, случайным заработком и двумя рубашками — клетчатой и черной? Ну правда, талантом еще. Все-таки он у него есть.
— Вы бы подошли друг другу. — Буба пребывала в уверенности, что сказанное слово быстро обрастает плотью.
Буба была Роману симпатична — и всегда казалась хрупкой. Галапагосские черепахи — они под панцирем тоже нежные и беззащитные. Буба напоминала ему черепаху, которая в любую минуту может перевернуться на спину. И тогда ей надо помочь встать на ноги. Или добить. Только какая она наивная — думает, что достаточно выдумать подходящую пару для кого-то, как фантазия — трах-тибидох, фокус-покус — оживет.
Кроме того, кое-что в Бубе тревожит Романа. Буба, похоже, пьет или ширяется — а может, и то и другое. Роман не хочет ее подвести, только в среду он видел ее на Рыночной площади в компании наркодилера Зенека; правда, злодей, говорят, отошел от дел, сам присел плотнячком. Буба вроде тоже была под кайфом — хохотала во всю глотку, а Зенек ее обнимал, будто не только дурь их связывала. Но Роман не хотел вмешиваться, в отличие от Бубы он считал, что человек — сам хозяин своей судьбы.
Трогает ее вера в то, что он и неведомая ему Юлия созданы друг для друга. Каково оно, быть созданным для конкретной женщины, Роман уже проходил. Женщина выбрала другого. Так тебя и разэтак. Все, хватит, сердце у него не каменное.
В мастерской было холодно, и Роман надел свитер, толстые шерстяные носки. На мольберте был натянут холст — голый, зовущий. На этот упрек Роман уже смотреть не мог. Скоро месяц, как он не брал в руки кисти.
Ксендз Енджей протер толстые стекла очков. Видел он в них все хуже, но никак не хотел поверить, что Господь Бог и здесь не забыл его и в своей неисчерпаемой милости даровал слепоту. Ему еще столько всего надо сделать в этом мире — как же тут обойтись без зрения?
— Пойми меня, Боже, — шептал он порой, забывая о кощунственности такой словесной конструкции. Господь-то все понимает, это он, Енджей, не все принимает к сведению. — Еще чуть-чуть, дай мне еще совсем немного времени…
И ему вспоминалась женщина, которая, узнав, что сын погиб в автомобильной аварии в двадцать два года, преклонила колени и произнесла:
— Благодарю Тебя, Господи, за то, что целых двадцать два года он радовал меня своим присутствием в нашем грешном мире.
И ксендз покорно склонял голову и молился о том, чтобы Господь даровал ему смирение пред волей Божьей. Много времени молитва не отнимала, поднявшись с коленей, он несся в город, где его ждали срочные дела вроде сбора средств для недужных и немощных. Конечно, этот мир был совершеннейшим из миров, только жалко, что не для всех.
Кроме того, у ксендза была слабость: он верил, что зрение можно улучшить, если не прибегать ни к каким искусственным средствам. Как-то в руки ему попала брошюра, в которой некий немецкий институт рекомендовал упражнения для глаз: следить за шариком на резинке, вращать глазами вверх-вниз, не нагибаясь и не задирая головы, — словом, тренировать глазные мускулы. Это обязательно должно было оказать свое действие, и ксендз Енджей стал пользоваться очками украдкой, когда никто не видел, и никому не показывал, что слепнет.
У каждого свои недостатки. Зрение не вправе ему отказать, по крайней мере пока он не разобрался с этими проклятущими деньгами.
Заслышав шаги домоправительницы, ксендз мигом спрятал очки в карман.
— О, добрый день, пани Марта!
— Да святится имя Господне… Я же вам говорила, чтобы вы сходили к глазнику!
— А зачем?
Марта пожала плечами, открыла холодильник, вынула кастрюльку, поставила на плиту и зажгла газ. Ксендз придвинул газету поближе к глазам.
Пани Марта гремела посудой — верный знак, что она не в духе и хочет обратить на себя внимание. Но ксендз Енджей не поднимал головы.
Она поставила перед ним чашку, из которой он обычно пил кофе по утрам, бухнула на стол тарелку, ножи и вилку, вынула из небольшой вазы три увядшие розы, подставила свою белую ладонь с пухлыми пальцами, чтобы не закапать пол, и поковыляла к помойному ведру. Ксендз Енджей, воспользовавшись случаем, подошел к плите и приподнял у кастрюли крышку.
— Яички! — обрадовался он.
Пани Марта остолбенела. Ксендз склонился над плитой и рассмеялся:
— А пахнут точно мясо.
— Сядьте наконец! «Яички!» — фыркнула пани Марта и сняла с огня кастрюльку с добрым шматом свинины. — Это на обед.
— Я очень спешу, только кофе выпью, — быстро выговорил ксендз Енджей. — Я после утренней мессы кое-что перекусил.
Пани Марта повернулась к нему задом, налила кофе в кофейник и со стуком поставила на стол. Ксендз Енджей наполнил свою чашку водой из вазы, где стояли цветы, отхлебнул, сморщился, бросил быстрый взгляд на домоправительницу, еще отпил, нащупал на столе кофейник и долил себе свежезаваренного кофе.
— Замечательный напиток. — Одним глотком опустошив чашку, Ксендз сорвался с места.
Пани Марта, доселе недвижимая, словно жена Лота, покрутила головой, как бы стараясь отогнать от себя страшную картину, заглянула в пару кастрюлек поменьше, скривилась и бросилась вслед за ксендзом.
— Больше чем на полтора часа на обед не опаздывайте! Чтобы не получилось, как в прошлый раз!
— Так ведь в прошлый раз я и вовсе не вернулся на обед, — донеслось из-за двери.
— Вот именно!
Пани Марта убрала со стола тарелку, чашку, кофейник и вазу и с такой энергией метнула в раковину, что посуда чуть не разбилась. В глубине дома хлопнула дверь.
А еще ксендз! Тоже мне! Носится как угорелый. Кроме того, в жизни есть такое, против чего не попрешь. Вот смерть, например. А пока она не настала, еще потрепыхаемся.
Пани Марта закрыла кран и вынула из кармана купоны лотереи. Цифры она зачеркивала с удовольствием — может, повезет на этот раз? В том, что ее долгосрочная стратегия в конце концов увенчается успехом, она не сомневалась.
— И вы заполнили анкету Е-112? Ведь разрешение может выдать только председатель Национального фонда здравоохранения лично. — Голос у врача был мягкий, равнодушный.
— Разумеется. Я же вам говорила, что получила отказ.
— Как же, как же… Да-да… У них не хватает денег на все, к тому же такая операция — это очень большой риск. — Откуда-то из недр белого халата донеслась мелодия, «халат» поднялся, тихонько поговорил по мобильнику и опять сел напротив нее. — Извините. — Белозубая улыбка. — Теперь мы попробуем вас полечить… Вам не следовало назначать антрациклин. Что ж, иногда врач может и ошибиться. Особенно когда хватается за соломинку. Вы только волосы потеряли… Есть один метод, правда, он ничего не гарантирует… Тем не менее на сегодняшний день у нас шесть задокументированных случаев полного излечения. Но деньги на операцию вам придется собрать самой.
Вернувшись домой, она упала на диван, свернулась калачиком. Этого не может быть, это все понарошку, как же так, неужели конец? Нет, это сон, она проснется, и все будет в порядке… Ей стало страшно, каждая клеточка ее тела была пропитана страхом, и она ничего не могла с этим поделать, паника вползала в ноги, и в руки, и в голову, сердце колотилось как бешеное, она летела в пропасть, а с ней и весь мир. И ухватиться было не за что. В голове у нее все прыгало, кружилось и кувыркалось, окно, которое она видела из-под полуопущенных ресниц, пульсировало, раскрывалось и складывалось, и превращалось в овал, и расплывалось в туман, и светлое пятно мерцало в тумане… Откуда-то посыпались черные шарики, больше и больше, в комнате стемнело, она знала, что надо встать, пока не лишилась чувств, что это всего лишь страх, а не сама болезнь… Коварный недуг притаился, ждал своего часа, чтобы наброситься, растерзать, но это не из-за него она сейчас слепнет и задыхается под грудой черных шариков, это все паника. Встать, принять душ, отдышаться — и все пройдет.