Страница 12 из 32
О'Тулы об этом узнали из письма, которое Глория получила от своей тетки из Чильяна.
Три недели спустя после ареста дон Аннибаль, не выдержав жесточайших мучений, скончался в тюрьме от разрыва сердца, не выдав никого из подпольщиков и не указав месторасположения госпиталя. Его похоронили в грубом некрашеном гробу за чертой городского кладбища, где жмутся друг к другу заброшенные полуосыпавшиеся могилки самоубийц (по официальному заявлению военных властей, Аннибаль Рамирес, шестидесяти трех лет от роду, будучи в невменяемом состоянии, покончил с собой). Доктора чильянской бедноты провожали сотни людей: рабочие, домохозяйки, его коллеги по больнице и — на всякий случай — вооруженный патруль карабинеров.
Когда Фрэнк закончил рассказ, Глория улыбнулась блеклой, вымученной улыбкой капитану Прьето:
— Не обижайся, Исель, что мы отняли столько времени на наши грустные дела…
— Да ты что, Гло? Или мы не друзья?
— …Друзья. И право, я уже успокоилась. Мне стало даже немного получше. — Она поднялась. — Пойду умоюсь, а то ещё не возьмете меня такую зареванную в аэропорт.
— Что у тебя? Выяснил всё о “Трех А”? — спросил панамца О'Тул.
— Моя версия оказалась ни к черту не годной. Я как плохой картежник: в азарте принял тройку за козырного туза, — контрразведчик посмотрел на часы, до отправления его рейса оставалось ещё два с половиной часа. — Сколько времени нужно, чтобы добраться до аэропорта?
— При хорошей езде не больше тридцати минут.
— Отлично! Тогда у меня есть к тебе предложение. Деловое. Уверен, что оно заинтересует тебя. Но прежде скажи, что вы решили…
— В отношении работы?
— Да. Какую страну ты выбрал?
— Гондурас, как ни смешно.
— Чего уж там смешного. Напротив, напротив.
— Не говори загадками.
— Хорошо, это связано с моим предложением.
— Гондурас? Никогда бы не подумал…
— Я всё сейчас объясню по порядку. И всё-таки ещё один вопрос…
— Ради бога, хоть сто.
— Скажи, у тебя в Вашингтоне среди журналистов сохранились какие-нибудь связи? Ты упоминал Джека Андерсона и ещё этого… — Исель задумался на минуту.
— Чарли Бэрка?
— Точно. Так вот… Если бы тебе удалось до того, как вы обоснуетесь в Тегусигальпе, махнуть в Штаты? Там покрутился бы среди столичных газетчиков — они же всё знают! — выяснил бы, что замышляют парни из Лэнгли[2] против центральноамериканских республик, которые повысили налог с компаний на экспорт бананов. Деньги на поездку я тебе выбью. Да не маши руками! Тоже мне Дюпон! Будешь лететь через Сьюдад-де-Панама. Там всё и оформим. Кстати, обговорим детали.
— Идея неплохая, хотя непонятно, куда ты клонишь, Исель. Тем более, как я догадываюсь, не это главное в твоем предложении?
— Ну и хитёр же ты, Фрэнсис О'Тул! Хочешь, чтобы я сразу раскрыл все карты? — рассмеялся Прьето. — Ладно, что уж там темнить.
Панамец в нескольких словах разъяснил своим друзьям (Глория вернулась и сосредоточенно слушала капитана Хе-дос) суть операции “Дело о бананах”, опустив частные, оперативные подробности плана ликвидации заговора (он полностью доверял ОТулам, но — долг есть долг); сказал, что в Гондурасе Фрэнк может оказать ему колоссальную услугу, если возьмет под прицел деятельность банановой монополии “Юнайтед брэнде” и правых организаций; ещё раз попросил журналиста серьезно поразмыслить о возможности короткой — “всего на три-четыре дня” — поездки в Вашингтон и, сделав паузу (он долго возился, раскуривая сигару), заключил:
— Может быть, на первый взгляд, старина, сотрудничество, которое я тебе предлагаю, выглядит не очень заманчивым. Но, зная твою легко воспламеняющуюся натуру, давнюю мечту сделать книгу-бомбу, я решил не только посвятить вас в мои дела, но и постараться привлечь к участию в них.
— Да-а-а! Задачка непростая, хотя перспектива весьма заманчива…
— Ну что, по рукам, Фрэнк?
— По рукам! И выпьем за наш общий успех.
ГЛАВА XI
“Хороший мой, неуловимый Исель! В субботу и воскресенье — радуйся!!! — я абсолютно свободна. Может, проведем хоть этот уик-энд вместе? У-мо-ля-ю: объявись!!! Или позвони.
Люблю. Целую. К.”.
Капитан Прьето сунул записку от Клодин в карман, быстро пробежал глазами содержимое других конвертов, скопившихся в почтовом ящике за время его отсутствия.
Послушная рулю машина резво бежала по городу, мокрому от только что отшумевшего ливня. Капитан, как заведенный, механически переключал передачи, а мыслями всё время возвращался к тому, как же сложится у него беседа с шефом Хе-дос. Ничего приятного, разумеется, она не сулила: полковник Монтехо болезненно переживал ошибки своих подчиненных и промашек не прощал никому. Иселю — в особенности.
Их связывало больше чем общее дело, которому оба посвятили себя. “Поэтами рождаются. Контрразведчиками становятся. Усвойте это как следует, юноша! — любил повторять полковник. — Наша профессия, голубчик, не самая благодарная и почетная. Обыватели, как уж повелось издавна (хотя для этого в прошлом и были серьезные основания), по инерции видят в каждом сотруднике Хе-дос обыкновенного “стукача” — шпика и доносчика. Не могут понять, что вокруг происходят важные перемены, что к нам в последние годы пришли новые люди. С головой. Честные. Преданные долгу. Люди, для которых работать в контрразведке означает служить своей стране, своему народу…” “Не обольщайтесь, сеньор, — возражал капитан Прьето, — далеко не все такие рыцари без страха и упрека, как вам кажется”. “Конечно, не все! Не все! — горячился Бартоломео Монтехо. — Есть всякие. Более чем достаточно. Прилипалы, угодливые, скользкие, верткие: “…так точно, господин полковник”, “…не извольте беспокоиться, господин полковник”, “…на то ваша добрая воля, господин полковник”. Есть и враги. Затаились. Ждут своего часа, чтобы нанести удар в спину. Ну и что из того? Мы должны быть готовы ко всему…”
Заложив руки за спину, начальник Хе-дос рассеянно прохаживался по кабинету. Восемь тридцать две. Скоро оперативка. Снова зачадят сигарами. Ах, как было бы славно издать специальный циркуляр, строго-настрого запрещающий курить во время совещаний! Да разве запретишь? Он неважно себя чувствовал — старость, что ли? Накануне подскочило давление; всю ночь ворочался, не мог уснуть; сегодня поднялся с головной болью и теперь был в угнетенном состоянии.
За дверью, в приемной, раздались энергичные шаги, и до слуха Бартоломео Монтехо донесся знакомый низкий голос:
— Здорово, Цезарь! Идущий на смерть приветствует тебя! Шеф уже появился?
Что ответил его адъютант лейтенант Сесар Бланке, полковник не расслышал, но сам вышел навстречу Иселю:
— Прошу вас, капитан. — И когда они уселись: — О какой это смерти вы говорили там, в приемной? Или принесли из Аргентины дурные вести?
— К сожалению, да. Моя миссия закончилась ничем.
— Чистосердечное признание — первый шаг к раскаянию.
— Я не каяться сюда пришел, господин полковник. И не собираюсь сваливать свою вину на других.
— Во-первых, не кипятитесь, Исель. Во-вторых, давайте поговорим по существу, оставив эмоции на следующий раз. Перед нами стоит слишком серьезная и сложная проблема. — Бартоломео Монтехо позвонил адъютанту: — Лейтенант, предупредите руководителей отделов и офицеров, приглашенных на совещание, что оно переносится на одиннадцать часов. — Потом произнес: — Итак, я весь внимание.
К половине одиннадцатого в приемную к начальнику контрразведки набились те, кому по рангу должно присутствовать на ежедневных оперативках, и те, кого приглашали в исключительных случаях. Среди них только двое не являлись работниками центрального аппарата Хе-дос: майор Бенавидес — из Колона и лейтенант Яньес — из Пуэрто-Армуэльеса. Обоих экстренно вызвали в столицу. Офицеры сидели, разбившись на группки. Дымили. Переговаривались вполголоса (полковник не выносил, когда у дверей его кабинета поднимали гвалт). Посмеивались.
2
Штаб-квартира ЦРУ близ Вашингтона.