Страница 73 из 80
— Он поел и весь день спит вместе с котенком.
— Если бы не этот доктор, право, отвел бы его… пусть бы порадовался дядя Ихарош. В конечном счете, на нем не больше бактерий, чем на любом человеке. Хотя, как подумаю о тех крысах… да не поведу я, сказал, не смотрите на меня, как на клопа какого-нибудь… не поведу!
— Все одно вас прогнали бы с собакой вместе.
— Меня?
— И Репейку тоже. Ведь этот одноглазый привратник… этот Бакоди…
«Хорошо, что напомнила», — подумал аптекарь и купил по дороге коробку сигар.
Проходя мимо привратницкой, он остановился, словно вдруг что-то вспомнил.
— Да, чуть не забыл. Вот, кто-то принес мне в подарок, но я сигар не курю. Дымите на здоровье, Бакоди, мое почтение.
Привратник улыбнулся, но глядел с подозрением. Что у этого аптекаря на уме?
Однако аптекарь ничего не просил, и привратник, успокоившись, лихо отсалютовал ему, как в те достославные и прекрасные времена, когда человек имел полное право потерять глаз во имя какого-то весьма запутанного и непонятного дела.
В коридоре уже горели лампы, затихали и прежде едва слышные шумы. Время посещений кончилось, время ужина еще не настало.
— Погодите, я открою сама — знаю, как повернуть ручку неслышно. Чтобы не разбудить без нужды. Главный врач строго наказал его не беспокоить.
Гашпар Ихарош спал.
В палате было довольно светло, так как западный небосклон еще светился памятью о сиянии дня. Аптекарь неслышно сел.
— Подожду немного, — шепнул он, — может, проснется.
— Я не закрою дверь на защелку, — сказала сестра и выскользнула в коридор.
В палате теперь не слышно было ни вздоха. Старый мастер тихо спал. На лице его не было страдания, и не было слов, чтобы описать это лицо. Оно было таинственно и как будто ожидало чего-то и, даже с закрытыми глазами, с чуть печальным спокойствием следило за временем. Но свет на дворе угасал, и лицо старика понемногу слилось с опадающими друг на друга тенями.
Аптекарь опустил голову в ладони и ждал. Мысли лишь проскальзывали, проносились мимо, но некоторые вдруг задерживались, и тогда тяжело становилось ему на сердце: ведь аптекарь в сердце своем ощущал Гашпара Ихароша, думал же о себе, словно это было одно и то же — да так оно, вероятно, и было.
Совсем стемнело, когда он прошел по коридору.
— Ни разу не проснулся, — сказал он сестре, — если понадобится, позвоните.
— Так и тот доктор наказал, который привез его сюда.
— Что ж, спокойной ночи, сестричка. Завтра наведаюсь еще.
— Я скажу ему, когда проснется.
Дома его опять охватила такая тишина, словно он принес с собой медленно заволакивающуюся туманом глубь той палаты. Он вышел во двор, кликнул Репейку, который и сейчас сидел на карнизе ограды.
Аптекарь погладил собачку по голове.
— Худо хозяину твоему, Репейка… нехорошо. Не знаю, увидишь ли его. Как ты думаешь?
Репейка задумчиво наклонил голову набок.
— Ночью здесь прошла отара… но она ушла, а если придет еще раз, я тоже уйду следом. Не знаю, можно ли, но я уйду.
— Что же тогда с тобой станется, собачка? Анна заберет, или попросить тебя у нее?
— Мне можно уйти? — посмотрел Репейка на своего самого нового среди людей друга. — Да, я уйду, хотя это был не Янчи и не старый Галамб, даже не Чампаш. И все-таки я уйду с ними, мне иначе нельзя.
— Грустно все это, Репейка. Заснет однажды твой хозяин, и больше не позовет тебя. А ведь как он тебя любил! Куда исчезает слово, собачка, куда исчезает любовь?
На это Репейка уже не знал, что ответить.
Он только смотрел на человека, слушал его голос, который слетал в тень и пропадал в ней.
Однако старому Ихарошу — столов, кроватей, шкафов и веселых кегельных дел мастеру — довелось еще разок поговорить с маленьким своим щенком. Не долго, правда, но они поговорили.
Башенные часы пробили после полуночи дважды, когда в темной комнате зазвонил телефон.
— Попросите, пожалуйста, аптекаря.
— Это я.
— Придите, пожалуйста, к нам…
— Хорошо.
Аптекарь наскоро оделся, потом выглянул во двор.
— Репейка! Пойдем, собачка, твой хозяин кличет тебя.
Он прицепил поводок, и они торопливо зашагали по звучно отражающим шаги улицам. Бакоди, одноглазый привратник, выглянул было из своей каморки, но тут же прикрыл и этот единственный свой глаз. Бакоди был не только привратник, но и человек тоже. Он знал, что собачонка Ихароша живет пока у аптекаря, знал, что приводить собак в больницу строжайше запрещено, но — хотя, к чести его будь сказано, не знал, что исключение лишь подтверждает правило, — все же закрыл свой единственный глаз, а немного погодя закурил и сигару.
«Пропустил бы я их и без этого, — думал Бакоди, — хотя, ежели дойдет до Маккоша, снимет он с плеч одноглазую мою голову».
Обо всем этом Репейка не знал, а аптекарь и не желал знать. Иногда ему приходилось тянуть щенка за собой, так как Репейке очень не нравились больничные запахи, холодная белизна коридора и вообще вся эта незнакомая обстановка.
— Входите, пожалуйста, — сказала ночная сестра, — дежурный врач только что сделал ему укол, но сказал, что пользы от этого немного…
В комнате горел свет, так что здесь было покойнее, чем в предрассветном сумраке улицы. Старый мастер продолжал спать, но лицо немного ожило и руки иногда шевелились.
Вдруг он открыл глаза.
— А вот и мы, дядя Ихарош, поглядите!
Лицо старика обратилось на голос, глаза прояснились.
— Репейка, — выдохнул он и пошарил рукой по краю постели. — Репейка, песик мой…
До сих пор Репейка отчужденно озирался вокруг, но тут вдруг его глаза блеснули, и он подошел к кровати. Затем мягко приподнялся, обнюхал руку, ту самую ласковую, знакомую руку, и заскулил.
— Так вот где ты… ты здесь… — И положил голову возле руки старика. — Но теперь мы уйдем?
— Пусть у вас остается, — поглядел Ихарош на аптекаря, а аптекарь все смотрел на руку его и на щенка и думал о том, что есть вещи, которые позабыть невозможно. Но ответить не смог, да и некому, пожалуй, было уже отвечать.
Свет медленно угас в глазах восьмидесятилетнего мастера, и последний отблеск его, обратясь в росу, заблестел из-под приопущенных ресниц.
Репейка отвернулся от неподвижной руки, сполз на пол и тихо, очень тихо завыл.
Уже занимался на востоке рассвет, когда они вновь проходили мимо привратницкой, однако Бакоди словно испарился; впрочем, аптекарь не увидел бы его, даже сиди он на месте.
«Последний раз я плакал на похоронах отца», — вспомнил он, рукой вытирая глаза.
И они тихонько поплелись домой.
На улицах было еще безлюдно, но эхо шагов уже не отдавалось между стен, как ночью. Все изменилось и стало новым. Было грустно, и при этом появилось ощущение освобожденности, готовности к обновлению. Репейка обнюхал угол дома, старательно, словно разбирал какую-то надпись, и человек тоже остановился, поджидая его.
— Минуточку, — взглянул на него щенок, словно попросил прощения. — Ну, вот, мы можем идти.
Однако аптекарь все еще стоял. Он долго смотрел на щенка и, наконец, улыбнулся.
— Ты мне только одно скажи, Репейка, как, собственно, обстоит дело: ты меня унаследовал или я унаследовал тебя?
Последующие дни были наполнены тихой суетой, и щенком занималась только Розалия. Иногда во двор выглядывал, правда, и аптекарь, но не успевал сказать нескольких слов, как за ним приходили.
— Доктор прибыл… Анна приехала с мужем… Из больницы звонят…
На третий день, однако, все стихло.
Гашпар Ихарош возвратился, как и положено, домой, к жене своей, и не было нигде ни живописца, ни бочара Яноша, не было нигде тех развеселых его дружков, которые одни могли бы еще задержать его на скромном застолье жизни.
Но Репейка ничего не знал обо всем этом, как и о том, что к аптекарю приезжал по его собачью душу сержант.
— У вас он будет без дела, а у меня великим помощником станет. Здесь же только испортится или пропадет. Я охотно заплачу за него…