Страница 36 из 158
Тютчевой Е. Ф., после 14 апреля 1866
Ici on est toujours encore sous le coup de l’attentat du 4 avril et de ses conséquences probables… L’enquête, au dire de Mouravieff, marche rapidement. — Mais que constatera-t-elle? Un complot, quelqu’association secrète, quelque trame saisissable et appréciable? Ou bien seulement le fait du détestable esprit qui règne dans de certains milieux? — fait bien grave, assurément, et qui pourrait s’aggraver encore par les moyens qu’on pourrait employer pour le combattre.
On a été généralement satisfait de la nomination du Cte Tolstoy. Mais en égard à l’immensité de la tâche et à la diversité d’aptitudes qu’elle suppose — on voudrait le voir renforcé et comme doublé par quelque capacité hors ligne. Et à cette occasion beaucoup de perso
L’affaire Katkoff est toujours brûlante… L’immense majorité lui est acquise. Perso
Au revoir, à bientôt, ma fille, j’embrasse tout le monde.
Здесь по-прежнему только и разговоров, что о покушении 4 апреля и о том, чем оно может быть чревато… Расследование, по словам Муравьева, идет быстро. — Но что оно выявит? — Заговор, какое-то тайное общество, с которым предстоит разобраться и покончить? Или же просто веяние отвратительного духа, царящего в некоторых кругах? — веяние, безусловно, очень опасное и грозящее вылиться в нечто еще более опасное в результате мер, которые могли бы быть приняты для расправы над ним.
Все приветствуют назначение графа Толстого. Но учитывая необъятность и многосложность стоящей перед ним задачи, хотелось бы, чтобы его способности были подкреплены и как бы удвоены способностями другой неординарной личности. В связи с этим многие обращают взоры к Самарину… Он бы тут подошел как нельзя лучше.
Интерес к делу Каткова не остывает… За него громадное большинство. Никто не хочет допустить мысли, что его газета прекратит существование… Но именно поэтому лучших его друзей, к числу коих, конечно, принадлежу и я, огорчает непримиримость этого обуянного гневом Ахилла, который в стремлении навредить Агамемнону-Валуеву готов пожертвовать греками… Вот классический пример, о котором сейчас самое время ему напомнить, хотя бы в виде предостережения.
До скорого свидания, дочь моя, обнимаю всех.
Георгиевскому А. И., 16 апреля 1866
Петерб. 16 апреля 1866
Пишу к вам несколько строк, друг мой Ал Иваныч. — Третьего дня известились мы по телеграфу из Парижа, что в послед заседании Конференции мы одержали верх над Францией à la suite d’une discussion bien irritante.[23] Иностр принц устр — и разъединение Княжеств делается теперь более чем вероятным. Это личное торжество для Горчак.
Вчера вечером был я у Муравьевых. — На каждом шагу препятствия. Трепов до сей поры еще не назначен — потому только, что не приискали еще места для Анненкова, а между тем каждая минута дорога. Князь Суворов срамит князя Долгорукова за его малодушие и выставляет в пример и укор ему свое собственное самоотвержение. Состав полиции до того ненадежен, что государь предоставил Муравьеву заменять полицейских нижними чинами гвардии при содействии в кн Ник Ник, который, как мне известно, выказывает много усердия. — С другой стороны, в администр сфере недоброжелательство к Мур — общее, без различия партий и мнений. Всем колет глаза его исключительное положение. Граф П. Шувалов уже о сю пору говорит о привычке Муравьева превращать муху в слона ради своей популярности. Стремление же этих господ с самого начала было — убедить самих себя и публику, что все дело — отдельный факт студента-мономана. Муравьев же утверждает, что уже теперь он имеет в руках доказательства существования обширного заговора, нити которого идут за границу, — но до сих пор польский элемент еще не выказался, хотя он и чувствуется во всем. — Положение страшно трудное. Главная трудность в том, как и где провести черту между словом и делом — между стихийною силою мысли и мнения и уже зародившимся положительным политическим фактом — и в особенности избегнуть поползновения — за неимением факта — обратить полицейские репрессивные меры противу неуловимой стихии мысли. Вот где опасность — попасть опять нечаянно в колею николаевских реакций. Насильственным подавлением мысли — даже и в области нигилистических учений — мы только раздражим и усилим зло — пошлая, избитая истина и, однако, вечно устраняемая в применении. — Если чье влияние может предупредить эту беду, так это, конечно, «М ведомости» — они побороли Головнина, большая заслуга. Это было растление мысли — но и гнет мысли оказался бы столько же пагуб.
Ф. Тчв
Аксакову И. С., 19 апреля 1866
Петербург. 19 апреля 1866
Друг мой, Иван Сергеич. Много утешили вы меня письмом вашим. Я получил его как нельзя более кстати, т. е. в ту самую минуту, когда всего более мне хотелось вашего слова — когда все слышнее и слышнее становилось для меня и для многих молчание «Дня» в этом общем говоре и гаме… Да, вы правы, правы почти во всем… Лучшее доказательство, в какой мы лжи постоянно живем, это то чувство какого-то испуга при виде нашей собственной действительности, проявляющейся нам каждый раз как какое-то привидение… Так и теперь. Вдруг словно гора зашевелится и пойдет… Эта гора — народ русский… И куда тогда деваются все наши теории и соображения? Что, напр, значат теперь все наши конституционные попытки в применении к живой действительности? Как убедить народ русский, чтобы он согласился дать себя опутать, в лице своего единственно законного представителя — царя, этою ухищренною паутиною, т. е. обрек себя на умышленную неподвижность, чтобы при каждом живом движении невольно и нечаянно не порвать на себе всей этой ухищренности? — Где место, при настоящем взаимнодействии этих двух величин, конституционным затеям?.. Уж одна эта очевидная невозможность должна бы указать, что наше искомое не там, где его ищут… Что оно внутри, а не извне — дело организма, а не механизма… Так что, в конце концов, вот какою формулою можно пока определить закон нашего будущего развития, нашей единственно возможной конституции — чем народнее самодержавие, тем самодержавнее народ.
23
в результате весьма бурной дискуссии (фр.).