Страница 34 из 92
— ...С тех пор прошло уже более двух лет, — услышал я вновь голос Ивана Игнатьевича, — но дело остается нерасследованным, тяжкое преступление не раскрыто. Теперь вам понятно, почему у нас нельзя фотографировать без разрешения отдела культуры? Вот где у меня сидят эти художники, любители искусства, — похлопал он себя по жирной шее.
— Вы говорили, Иван Игнатьевич, что у вас есть фотография этой пелены. Не могли бы вы дать мне такую фотографию?
— Зачем? — насторожился он.
— Ну, как вам сказать... Я бываю в Ленинграде, да и в Москве у художников, среди них немало коллекционеров. Чем черт не шутит, может быть, встречу.
— Нет, самовольно дать не имею права.
— Ну, хорошо, тогда хоть покажите мне ее.
— Не могу, — стоял он на своем.
Я понимал, что настаивать бесполезно. И попросил его сказать, чем она отличается от других строгановских вышивок на эту тему, как ее отличить.
— Каждая пелена, — сказал он, — имеет с обратной стороны слова: кто ее вышивал или по какому заказу. Но эта пелена не была сфотографирована с изнанки, и что на ней написано, неизвестно.
К счастью, оказалось, что это знает Мария Васильевна. На обратной стороне похищенной пелены золотом по красному вышиты слова: «От Андрея Семеновича и Дмитрия Андреевича Строгановых...» Остального текста Мария Васильевна не помнила. Этого для меня было вполне достаточно. Мария Васильевна сообщила мне также, что у пелены есть особая примета: идущая по нижнему краю бахрома из серебряных и золотых нитей, сплетенных в кисти, имеет изъян: отсутствует крайняя, самая правая, кисточка, потом через две кисточки не хватает еще трех.
7
Я не мог быть в этом совершенно уверенным, но мне все-таки казалось, что у виденной мною пелены тоже не хватает кистей. И это не давало мне покоя. Когда я держал ее в руках, у меня не было необходимости и времени запоминать мелкие детали в подробностях. Она поразила меня целиком, как явление, как уникальная вещь, как произведение русского искусства, как драгоценность, случайно попавшая в руки невежды. Она покорила меня своей достоверностью, многовековой пылью и засаленностью трех веков.
И все-таки у нее недоставало чего-то в правом углу. Что-то такое было... Вместо того чтобы из Сольвычегодска поехать в Котлас и оттуда в Ленинград, я опять направился в Коряжму.
Дверь мне открыла жена Адарова — Людмила. Оглядев меня с ног до головы, словно видела впервые, она не ответила на мое «здравствуйте», мрачно объявив, что Григорий уехал в Ленинград сдавать экзамены. Она хотела уже захлопнуть дверь, но вдруг передумала и отступила в переднюю.
— Вы, кажется, скупаете иконы?
— Нет, нет! Боже упаси! Но меня интересует одна вещь, которую мне Гриша показывал. Я хочу еще раз ее посмотреть, если можно. Вышивка старинная. «Богоматерь Владимирская». Знаете?
— Знаю, конечно. Она у нас три года валяется. Я хотела ее выбросить на помойку, так этот идиот такой шум поднял из-за нее! Вы хотите ее купить?
— Я бы с удовольствием купил ее, но, наверное, без Григория это неудобно... И потом, сейчас...
— Удобно, удобно, все удобно, — перебила меня Людмила. — Вы можете взять любую икону, выбирайте что хотите. Хоть все забирайте. Проходите, смотрите, выбирайте, что вам понравится, а я сейчас. — Она пропустила меня в большую комнату, где были сложены иконы, а сама пошла к ребенку, который во время нашего разговора беспрерывно плакал.
Сначала, ничего не трогая, я внимательно осмотрелся. Пелены нигде не было видно. Тогда я стал перебирать сложенные в углу домовые иконы. Они были мне знакомы, и я перекладывал их, ища пелену. Перебрал все и хотел уже было браться за большие иконы, когда вошла Людмила. Вместо халата на ней было красивое платье, она причесалась и превратилась в довольно привлекательную молодую женщину. Правда, несколько вульгарную.
— Ну, выбрали что-нибудь? — спросила она.
— Меня интересует только эта вышивка. Не знаете, где она?
Людмила порылась в шкафу, открыла сервант, заглянула за диван.
— Не видать, — сказала она. — Может быть, среди икон?
Мы перебрали все храмовые иконы, которые я еще не смотрел, но пелены не нашли.
— В другой комнате ее не может быть? — спросил я, теряя надежду найти пелену.
— Нет. Туда эту грязь я не допускаю. Сдалась вам эта вышивка! Возьмите что-нибудь другое. Смотрите, сколько тут этого добра.
— Да, но мне нужна только эта пелена.
— Чего в ней хорошего?! Старая, грязная тряпка. Да еще рваная.
— Разве она рваная? — насторожился я.
— Бахрома у нее оборвана. Этот идиот все приставал ко мне, чтобы я ему сделала кисточки для бахромы. Все нитки искал подходящие.
— Да, кистей у нее не хватает. Только я не помню сколько, — говорил я как можно равнодушнее, а сам весь похолодел от страха.
Мне казалось, я выдаю свое волнение, и она это чувствует. Когда говоришь убежденно и сам веришь в то, что говоришь, люди невольно поддаются твоей убежденности. Когда внутри у тебя сомнения и ты только делаешь вид, что убежден в своей правоте, люди моментально это чувствуют. Моя мама всегда узнавала, говорю ли я правду или лгу. Людмила, кажется, ничего не заметила.
— Четырех кисточек там всего не хватает, — сказала она и добавила: — Давайте диван отодвинем, может быть, за диван упала. Один раз у нас так было.
Я бросился ей помогать, но ни за диваном, ни в самом диване мы ничего не нашли. Опять заплакал ребенок. Людмила вышла и вернулась с дочкой на руках.
— Ну что? Будете брать что-нибудь? — Очевидно, ей стало уже надоедать. — Этот гад уехал и мне ни копейки не оставил. Забирайте хоть всё.
— Нет, спасибо. Вы извините меня за беспокойство, ради бога.
— Ничего не купите? Так я все выброшу к чертовой матери! Мне давно осточертело это барахло. Пока Гришки нет, возьму и выкину всё на помойку. Никто не подберет. А с ним, дураком, все равно жить не буду. Псих настоящий. Он умный, а я дура, не понимаю, что каждая такая икона тысячу стоит. А сам ни разу ни одной штуки не мог продать. Кому они нужны? И в Ленинград возил, и в Архангельск, да все обратно привез. Иностранцы не покупают, потому что вывезти не могут, а русским они задаром не нужны. Один раз сюда приезжали из Москвы, хотели кое-что взять, так он такие цены заломил, что они смеялись. По пятерке, говорят, за штуку возьмем, да и то не всё, а только шесть икон. Не отдал. Наверное, и вышивку эту сейчас с собой взял. Иначе где же ей быть? Хотите, берите всё по пятерке. Но только сразу все, чтоб ни одной не осталось. Можно запаковать и в багаж сдать.
— Понимаете, меня интересовала только эта вышивка.
— Сколько бы вы за нее дали? Я пожал плечами:
— Отдал бы все, что у меня есть с собой. Оставил бы только на дорогу.
— А сколько же у вас с собой? — ничуточки не смущаясь, спросила Людмила.
— Рублей семьдесят — восемьдесят, — ответил я. А сам подумал: «Может быть, она торгуется? Может быть, пелена у нее и она хочет продать ее подороже?» Поэтому я спросил на всякий случай: — Вы отдали бы за эту цену?
— Конечно, отдала бы, — ответила она, — на кой она мне черт нужна?!
— Скажите, пожалуйста, — спросил я, — вы не помните, что написано на ней с обратной стороны?
— Там по-старинному написано, — ответила Людмила, покачивая дочку из стороны в сторону. — Знаю только, что-то про Строгановых.
— Жаль, что мы ее не нашли...
— Да он взял с собой, это точно. Икон не повез, с маленьким чемоданчиком поехал, а ее взял. Куда ей еще деваться? Все время здесь валялась.
— Тогда, может быть, еще не все для меня потеряно, — сказал я совершенно искренне, — Григорий должен позвонить мне. Да я и сам могу найти его в Ленинграде. Я буду там завтра.
— Скажите, что он может сюда не приезжать. Пусть едет сразу к своей мамочке. Это гад, с которым жить невозможно. Тихая сволочь, все исподтишка, точно как его мамочка. Кулаки проклятые! Всё деньги копит, по рублику собирает, по копеечке. Мотоцикл с коляской купил — мало ему! Давай ему «Жигули»! У ребенка теплого одеяльца нет, стыдно на улицу выйти. Я уж про себя не говорю. За два года, что мы живем с ним, один халат только купил. И то к свадьбе. Приедет, я ему дверь не открою. Так и скажите. Пусть катится к своей мамочке! А иконы я выкину. Сволочь проклятая!