Страница 32 из 92
Я представился. Нельзя сказать, чтобы Иван Игнатьевич был приветлив, он смотрел строго и подозрительно. Я говорил, он молчал, задав один-единственный вопрос: что мне здесь надо. И только когда я рассказал о своем деде и о том, что хочу увидеть его произведения и ищу одну утерянную картину, он наконец вяло улыбнулся:
— Так вы тот самый? Внук, стало быть. И тоже художник?
— Не могу сказать, что художник, это было бы слишком самонадеянно, но рисую, пишу акварели и маслом.
— Скромность украшает человека, — сказал директор, и слабая улыбка покинула его лицо. — Понимаете, у нас здесь историко-художественный музей, материальные ценности... Бывают всякие случаи. И мне надо... я должен посмотреть ваши документы.
— У меня есть письмо специально для этого случая. Из Русского музея. Вот, пожалуйста, — протянул я ему отношение, в котором содержалась просьба показать мне запасной фонд музея.
Он внимательно прочитал письмо и спросил:
— А еще что у вас есть?
— А что еще нужно?
— Паспорт есть?
Достав паспорт, я подал его Портнову:
— Пожалуйста. Я понимаю...
Иван Игнатьевич не просто взглянул на фамилию и фотографию, он внимательно рассмотрел глубоко втиснутую в фотографию печать, поворачивая паспорт к свету, пролистал его весь, прочитал отметки о браке и прописке.
Меня стало это уже злить. Я чуть было не спросил, будем ли мы делать отпечатки пальцев, но сдержался и сказал:
— Больше всего мне хотелось бы найти картину Сергея Сергеевича Д. с панорамой города. Он писал ее с колокольни. Довольно большой холст, что-нибудь семьдесят на пятьдесят. Картина называется «Соляной городок». Она никогда не репродуцировалась, поэтому мне хотелось бы сфотографировать ее на крупноформатный диапозитив. Для этого нужен свет. Правда, рано еще об этом говорить, дал бы бог ее сначала найти.
В ответ мой собеседник встал из-за стола, открыл дверь кельи и крикнул:
— Марья Васильевна!
Эхо загудело в центральном барабане храма, закричали галки.
— Закройте музей, — приказал директор, — повесьте табличку, и пойдем все вместе в фонды.
— Хорошо. — Мария Васильевна повернулась, чтобы выполнить приказание.
— Да! — остановил ее Иван Игнатьевич. — Что у нас есть художника Д. в экспозиции?
— Теперь ничего нет. У нас же в левом приделе выставка утвари.
— Правильно, — согласился директор.
— А висели две вещи: «Портрет протодьякона» и «Дождь на реке», — четко и сухо отвечала Мария Васильевна.
«Кончала гимназию, — подумал я. — Тоже учительствовала после революции. Носила пенсне и высокие ботинки со шнуровкой, как моя бабушка. Какие бури занесли ее сюда?!»
— Все, запирайте, — сказал директор, — мы сейчас спустимся.
В темных, узких коридорах и на крутых лестницах хоть и было темновато, но туда все же доходил отраженный от стен слабый свет окон-бойниц. В подвалах, куда мы спускались, стояла кромешная тьма. Двигаясь некоторое время ощупью, придерживаясь стены, мы остановились в полной темноте. Мария Васильевна нащупала выключатель, и перед массивными коваными дверями загорелась тусклая от пыли лампочка.
— В этих подземельях, — проговорил Иван Игнатьевич не без удовольствия, — держали провинившихся и неугодных Строгановым людей. Даже московские послы сюда попадали. Есть такие камеры, откуда перед войной, когда оборудовали помещение, вывозили человеческие кости машинами. Вот что творилось при самодержавии.
Зазвенели ключи, заскрежетало железо, и вот уже Мария Васильевна смахивает сухой тряпкой пыль с картин, а я рассматриваю их и расставляю вдоль стеллажа. Всего тут оказалось десять этюдов деда и четыре его картины. Почти все были мне незнакомы. Все, кроме известного портрета протодьякона, изображали северные пейзажи. Дед любил вносить в пейзаж одну человеческую фигуру или строение, обычно стоящую вдали церквушку. Ведь именно ее куполок определял издали человеческое жилье. Так и плыли по реке когда-то наши предки — от одной церковки к другой. И этюды и картины написаны в одной манере и в одном колорите: свинцовое небо, стальная вода, черный лес, белые пятна снега.
Холста с панорамой Сольвычегодска не оказалось среди работ деда.
— Такой картины Д. у нас нет, совершенно определенно могу сказать, — утверждала Мария Васильевна. — Я работаю здесь много лет и знаю наши фонды.
— Я тоже не помню, — поддакнул Портнов.
— Есть у нас картина с изображением городка конца прошлого столетия, картина неизвестного художника. Она висит в отделе истории. Можете посмотреть.
Я немного огорчился неудачей, мне так хотелось найти эту картину деда! Только для этого и был выбран маршрут по Вычегде. Если ее нет и здесь, значит, она безнадежно утрачена.
На всякий случай я пошел с ними в отдел истории и там, рядом с кандалами и рисунком деревянного дворца Строгановых, обнаружил картину «Соляной городок». Не узнать ее просто нельзя: та же манера, тот же колорит. Слева на переднем плане дана часть купола, второй план — город со множеством церквей, и дальний план — вода.
Я смотрел и улыбался. Они оба вопросительно глядели на меня, а я молчал и улыбался.
— Уж не она ли? — робко спросила наконец Мария Васильевна.
— Она.
Тут я принялся рассказывать им все, что мне было известно о «Соляном городке». Рассказал, как дед приезжал сюда в 1886 году к своему сосланному в Сольвычегодск брату-народовольцу. Как писал он в письмах об этой картине, называя ее своей удачей, как искали ее искусствоведы, как погибший на фронте мой отец советовал мне попытать когда-нибудь счастья именно здесь. Видимо, мое воодушевление передалось в какой-то степени и моим слушателям. Иван Игнатьевич стал не только улыбаться, но и гыкать, а Мария Васильевна спросила, не могу ли я прислать им копии писем деда.
— Мы бы сделали выставку работ Сергея Сергеевича и использовали бы письма для экспозиции, — сказала она.
Я пообещал прислать. Пообещал, а сам, грешным делом, подумал: «Не здесь надо делать выставку с этой картиной, где ее увидят всего несколько больных с грязей. Картину надо перевозить в Русский музей».
— Поздравляю вас, — говорила научный сотрудник музея, — мы сделали сегодня интересное открытие. Скажите, пожалуйста, вы думаете писать что-нибудь по этому поводу?
— Я — нет. Но полагаю, нашим открытием заинтересуется Русский музей. Ждите оттуда гостей в ближайшее время. А теперь давайте снимем картину и вынесем ее на свет: надо сделать несколько цветных слайдов.
Иван Игнатьевич помрачнел.
— Нет, — сказал он, — этого делать мы не будем.
— Почему? — удивился я.
— Не уполномочены, — невозмутимо ответил директор. — В письме Русского музея ничего об этом не сказано. Да мы Русскому музею и не подчиняемся, нами руководит районный отдел культуры. Надо получить разрешение.
— Иван Игнатьевич, но при нас же... — пробовала вступиться Мария Васильевна.
Но он только сверкнул на нее своими маленькими глазками:
— Нет! Не имеем права.
— Но здесь, на стене, я не могу ее сфотографировать, не хватает света. Что случится, если мы вынесем ее к входной двери?! — просительно, но уже с раздражением проговорил я.
Но тот стоял на своем:
— Без специального разрешения снимать копии и фотографировать в музее нельзя.
Ну что ты скажешь?!
— Не могли бы вы объяснить мне, уважаемый Иван Игнатьевич, смысл этого запрета? — Я уже с трудом сдерживал себя.
— Могу. Смысл могу, — парировал он. — Пойдемте со мной.