Страница 30 из 92
Посмотрели всё, но ничего неожиданного я не обнаружил. Был тут XVIII век, был XIX и XX, иконы поздние, писанные в реалистической манере. Таких большинство. Несколько вещей более интересны, выполнены в традициях древнерусского письма, и три-четыре доски, возможно, удалось бы отнести и к XVII столетию, надо было с ними позаниматься.
Одна из икон была вся в позолоте и выглядела весьма парадно и безвкусно. Смотрю, на ней отковыряна с краю позолота, виден из-под нее левкас (слой с мелом, на который наносилась живопись).
— Кто это ковырял, Григорий Петрович?
— Смотрел тут один, — отвечал он, — много ли золота.
— Какое тут золото... — говорю я, — при подобной позолоте слой бывает всего в тысячную долю миллиметра. Разве дело здесь в золоте? — А сам думаю: «Не ты ли, голубчик, золото искал?»
Двенадцатого века, естественно, быть не могло. Откуда ему взяться, если икон того времени известно всего несколько, в основном это Киевская Русь, а то и вовсе Византия. Погрудный Спас, которого он представил как икону XII века, возможно, при внимательном изучении потянул бы на XVII век. Доска была старой, рубленой, но изображение безнадежно испорчено: Григорий неумело пытался реставрировать икону, соскоблил позднюю живопись и повредил нижний слой. Другого Спаса, которого он считал иконой строгановской школы, мне пришлось также разжаловать. Никаких оснований относить ее к мастерской Строгановых я не нашел.
— Если вы говорите «строгановская школа», — сказал я ему, — то вы должны знать, что это такое. Миниатюрная тонкость, тончайшее золотое кружево прописи. Само сочетание красок... Фигуры вытянутые. Совсем особое, не похожее ни на что письмо. Я не говорю о таких приметах, как малый размер. А это смотрите какая. Храмовая. Потом у строгановских обычно широкое поле под окладом. Ладно, оклада может и не быть, но письмо-то, письмо! Это было искусство для искусства. Ничего этого здесь нет. Могу сказать определенно, что она не строгановская.
И тут он расстилает передо мной на диване новый экспонат — шитую золотом и серебром «Богоматерь Владимирскую». Я как увидел ее, так и обомлел: это была строгановская пелена начала XVII века, редчайший и ценнейший памятник древнерусского искусства.
Размером она была приблизительно с портфель. Богоматерь с младенцем вышиты золотой и серебряной нитями по темно-красной или, скорее, малиновой основе — «земле», как принято называть основу шитья. По нижнему краю шла надпись старославянским шрифтом, этакой затейливой вязью, сразу не разберешь, что написано. Нижняя сторона пелены обшита бахромой из золотых, серебряных и красных нитей, собранных в кисти.
Композиция великолепная, в лучших иконописных традициях русского Севера; фигуры изысканны и строги, хорошо графически очерчены. Вот что я сразу увидел. Ну и мастерство! Техника потрясающая! А в целом — икона, настоящая икона XVII века, но только не красками писана, а вышита.
— Ну как?! — спросил Григорий Петрович.
— Да... — только и мог сказать я, разведя руками. — Фантастика! Строгановская пелена, XVII век. Бесспорно.
— Что такое пелена? Я ведь толком ничего не знаю об этом, — признался он.
— Пелена? Ну, в общем-то, вышивка. Вы знаете, с XVI века были мастерские у Строгановых. Финифть. Чуть ли не впервые в России. Знаете, что это такое? Ну вот. Они назывались еще, в отличие от ростовских, усольскими эмалями. Потом филигрань. Здешние мастера проволоку делали из серебра и золота толщиной в волос. Ну, иконописное искусство. Целая школа, направление в живописи. Кстати, строгановские иконы писали и в Москве, это скорее стиль, чем география. И вот была мастерская художественного шитья. Вышивания. Лучшие на Руси вышивки золотой и серебряной нитью. До Петра светской живописи не было, только религиозная, а это те же иконы. Вышивали покровы для алтаря, плащаницы и делали такие вот вышивки — пелены с изображением святых. Поэтому их называли еще лицевым шитьем. Лица вышивались. По мастерству, по технике лучшего ничего на Руси не было. Посмотрите, посмотрите: сплошной золотой покров, а он из отдельных нитей. Волосок к волоску.
Мы склонились над пеленой.
— Наша, северная... — самодовольно проговорил Григорий.
— Прекрасная вещь! — вздохнул я.
— А чем она прекрасна? Вот я не понимаю. Ручки маленькие, ножки как у рахитика... На людей непохожи. Что вот в них ценится? И в иконах тоже?
— Разве в этом дело?
— А в чем дело? — настаивал он.
— Это же время. Традиция, канон, только и всего. Мне это не мешает. Условность даже усиливает впечатление. Посмотрите, женщина с трагической судьбой. Это мать, мать, которая наперед знает, что ее сын погибнет. Ужасной смертью погибнет. Грусть, горе, скорбь... Это картина. Большой силы. А техника! Бесценная вещь!
— Хорошо, что вы не ломаетесь, не хитрите, говорите, что есть. — Он сворачивал уже пелену трубкой. — А то тут были одни москвичи, увидели и начали: «Так, тряпица... Ничего, в общем... Так себе...» Цену сбивали.
— А вы ее продаете?! Сколько же она стоит? — Я даже приблизительно не мог представить эту вещь, выраженную в деньгах.
— Нет, продавать я ее не собираюсь.
— Подождите, не убирайте, пожалуйста, хочу посмотреть обратную сторону, — взмолился я.
Григорий только распустил пелену и тут же собрал. Словно дразнил меня. На обратной стороне пелены по красной земле была вышита надпись, надпись большая, прочесть ее я не успел. Григорий с гордым видом засунул вновь свернутую трубкой пелену во внутренний карман пиджака.
Хоть мне и неприятна была такая невежливость с его стороны, но я искренне сказал:
— Да... Вам можно позавидовать. Да что говорить, такой вещи любой музей был бы рад. Ведь их остались считанные единицы. Специалисты, наверное, знают их всех «в лицо». Такую вещь грешно даже держать в своей коллекции. Интересно, как она вам досталась? Если не секрет.
— Как досталась? А очень просто.
И Григорий Петрович рассказал, что по роду своей службы часто приходится бывать в отдаленной сельской местности. В глухих деревеньках он всегда интересуется, не осталось ли каких-нибудь икон от стариков. И вот однажды один человек ответил ему на его вопрос так: «Икон у меня нет, а вот тряпка какая-то валяется. Она вроде иконы. Бабка ее берегла, в сундуке держала до самой смерти. Поставишь бутылку красного, я тебе ее принесу». «Посмотрим, что за тряпка, стоит ли бутылки», — ответил Адаров. И парень принес эту самую пелену. Увидев ее, Григорий сказал: «Да за такую тряпку ставлю две бутылки белого». «Две не надо, и белого не надо, — ответил парень, — я на работу иду. Ставь бутылку красного и забирай».
— Вот это да! Ох, повезло! — качал я головой. — Это надо! Подумать только!
Мы перешли на кухню. Хозяин предложил было выпить спирту, но я наотрез отказался. Стали пить жидкий чай, продолжая разговаривать про иконы. Я хотел продиктовать ему небольшой список популярной литературы по древнерусской живописи, но он, к моему удивлению, стал отнекиваться. Я настаивал, мне хотелось, чтобы он прочитал хотя бы одну книгу, самую простую и доходчивую, но он не стал ничего записывать, а спросил:
— Вот ты мне скажи, как ленинградцы добывают иконы?
Григорий Петрович несколько раз и раньше пытался перейти со мной на «ты», но у меня это почти никогда не получается с малознакомыми людьми.
— Ездят, как вы или я, собирают. Обмениваются, покупают.
— Сколько стоит такая Троица, что у меня? Храмовая, большая.
— Понятия не имею... Никогда не покупал.
Григорий, кажется, мне не верил.
— Где же ты взял свои иконы, если не покупал? У тебя же есть иконы.
— Собирал. Отдавали в подарок, в брошенных домах находил. В Тотьме одна совершенно незнакомая женщина подарила мне роскошного Николу XVI века. Я его реставрировал. Лучшая моя вещь.
Григорий стал расспрашивать меня о реставрации, и я рассказывал ему все, что знаю об этом. Жена его так и не вышла к нам и, когда он стелил мне на диване, что-то резко крикнула из коридора. Адаров вышел, прикрыл дверь, и в голосе его зазвучали уговаривающие, успокаивающие интонации. А когда они вместе стали переносить в маленькую комнату детскую кроватку, я пожалел, что не остался ночевать в палатке на берегу реки.