Страница 41 из 175
Гинденбург вообще резко возражал против политики германских дипломатов в Бресте, согласившихся на "мир без аннексий и контрибуций". 13 (26) декабря, на следующий день после принятия в Бресте совместной декларации об отказе от насильственного мира, Гинденбург с раздражением телеграфировал рейхсканцлеру:
"Я должен выразить свой решительный протест против того, что мы отказались от насильственного присоединения территорий и репараций. [... ] До сих пор исправления границ входили в постоянную практику. Я дам своему представителю указание отстаивать эту точку зрения после встречи комиссии по истечении десятидневного перерыва. В интересах германского правительства было бы, чтобы Антанта не последовала призыву, обращенному к ней; в про
155
тивном случае такой мир был бы для нас роковым. Я также полагаю, что все соглашения с Россией будут беспредметными, если Антанта не присоединится к переговорам. Я еще раз подчеркиваю, что наше военное положение не требует поспешного заключения мира с Россией. Не мы, а Россия нуждается в мире. Из переговоров создается впечатление, что не мы, а Россия является диктующей стороной. Это никак не соответствует военному положению"55.
Позиция Кюльмана в глазах военного руководства Германии не выглядела обоснованной. Так, вместе с кайзером и высшим военным руководством, Кюльман считал, что Прибалтика должна быть отделена от России, поскольку в противном случае Германия окажется в тяжелом состоянии в будущей войне. Но согласие России на отделение Прибалтики требовало, по мнению Кюльмана, компромиссного решения всех остальных русско-германских вопросов, а не одного лишь военного давления на Россию, как то собирался делать Людендорф56. Кюльман как политик понимал, что не все занятые военными территории можно будет удержать за собою; и лучше отдать часть захваченного, но заключить прочный и реальный мир с советским правительством, чем рисковать свержением этого правительства и потерей, в результате, всех завоеваний в Бресте.
Между тем вопрос об окраинных государствах чуть было не привел к разрыву переговоров. После телеграммы Гинденбурга германская делегация дала понять советской стороне, что та неправильно истолковала первоначальное германо-австрийское заявление об отказе от аннексий и ошибочно посчитала, что "мир без аннексий отдаст им польские, литовские и курляндские губернии". Немецкая сторона указала, что "даже при условии заключения мира с нынешним русским правительством силы Четверного союза и дальше будут оставаться в состоянии войны" на Западном фронте, "и поэтому немецкая сторона не может взять на себя обязательств" вывести войска из оккупированных русских территорий в определенный срок.
Немцы указали также, что Польша, Литва, Курляндия, Лифляндия и Эстляндия наверняка "выскажутся за
156
политическую самостоятельность и отделение" от России (и так дали понять, что вопрос об отделении и оккупации германскими войсками этих территорий, собственно, уже предрешен)57.
По мнению германского верховного главнокомандования, присутствие войск в оккупированных провинциях должно было продолжаться несколько лет. Это крайне возмутило Иоффе; и под конец вечернего заседания 13 (26) декабря стало ясно, что стороны на грани разрыва. Кюльман, правда, дал понять, что не поддерживает требования германских военных и скорее уйдет в отставку, чем разорвет переговоры из-за разногласий по вопросу об аннексиях. Австро-венгерская делегация также намерена была подписать мир любой ценой. Вечером этого дня Чернин информировал германскую делегацию, что в случае разрыва немцами переговоров с большевиками Австро-Венгрия подпишет сепаратный мир58. На следующий день Чернин уведомил об этом Кюльмана в личном письме59.
Утром 14 (27) декабря на совещании, где присутствовали Иоффе, Каменев и Покровский, с одной стороны, и Кюльман, Чернин и Гофман, с другой, М. Н. Покровский указал, что нельзя "говорить о мире без аннексий, когда у России отнимают чуть ли не 18 губерний". Гофман вновь возразил на это, что, пока война на Западе продолжается, немцы не могут очистить Курляндию и Литву, поскольку эти территории являются частью их военных ресурсов. После же окончания войны "судьба оккупированных областей должна быть решена на основании принципа самоопределения народов"60. На дневном заседании, открывшемся в 17 часов, Иоффе потребовал поставить пункт об отказе от аннексий первым пунктом договора. Согласно советскому проекту, Россия должна была вывести "свои войска из оккупированных ею областей Австро-Венгрии, Турции и Персии, а силы Четверного союза -- из Польши, Литвы, Курляндии и других областей России". Населению этих областей в течение короткого, точно оговоренного времени должна была быть предоставлена "возможность принять полностью независимое решение о присоединении к тому
157
или иному государству или об образовании самостоятельного государства", причем все иностранные войска должны были быть выведены. Германский проект однозначно предполагал признание Россией независимости Польши, Литвы, Курляндии, Эстляндии и Лифляндии, не требовал проведения референдума по вопросу об отделении от России, оставлял открытым вопрос о выводе с этих территорий германских войск, настаивая, однако, на выводе русских. Все вышесказанное относилось и к Финляндии61.
На следующий день советская делегация заявила, что покидает Брест-Литовск, поскольку ранее предполагала, что "германцы просто откажутся от всей занятой ими территории или выдадут ее большевикам". 15 (28) декабря, на последнем перед новым (по новому стилю) годом заседании, договорились все-таки о том, что в Бресте будет образована комиссия для разработки подробного плана оставления оккупированных областей и организации голосования. Это было временное решение проблемы, позволявшее обеим сторонам считать, что в переговорах наблюдается некоторый прогресс.
После этого делегации разъехались по домам, чтобы доложить своим правительствам о ходе переговоров. Но не успели они уехать, как пришли тревожные сообщения сначала о беспорядках в Крейцнахе, где тогда находилась ставка германского главнокомандования, а затем в Берлине. В первых числах января по новому стилю антигерманские демонстрации начались в Будапеште. В германском консульстве демонстрантами были выбиты стекла.
Чернин был в панике, так как понимал, что в случае возникновения серьезных беспорядков большевики расценят их как начало революции и оборвут переговоры. Действительно, именно в эти дни Петербургское телеграфное агентство призвало германских солдат "не подчиняться приказам и сложить оружие". Немцы рассматривали эти воззвания "как грубое и нетерпимое вмешательство" Советов в германские внутренние дела62 и не исключали, что большевики уже не вернутся в Брест. В этом случае Центральные державы собирались объявить "перемирие прекра
158
щенным и стали бы выжидать", не заявляя об окончании переговоров. 3 января по н. ст. советское правительство для оттяжки времени и заведения переговоров в тупик телеграфировало Гофману в Брест-Литовск, что "считает необходимым вести переговоры о мире на нейтральной территории" и предлагает "перенести переговоры в Стокгольм", а ответа германского правительства по этому пункту "будет ожидать в Петербурге". Германский план скрытых аннексий под предлогом самоопределения советским правительством был также отвергнут, как противоречащий "принципу национального самоопределения даже в той ограниченной формулировке, которая дана" в самом германском проекте соглашения63.
Против перенесения переговоров в Стокгольм весьма энергично возразил император64. 4 января по н. ст. Г. Герт-линг сообщил об этом на заседании главной комиссии рейхстага и заявил, что поручил Кюльману ответить на советское предложение решительным отказом65. Немцы не исключали, что переговоры будут разорваны 7 января по н. ст.66 Однако 4 января по н. ст. советское правительство пошло на попятную и согласилось отправить в Брест делегацию, теперь уже во главе с Троцким (и Карелиным, представлявшим левых эсеров), высказав при этом уверенность, что о переносе переговоров на нейтральную территорию стороны без труда договорятся в Брест-Литовске67. Было ясно, что эта фраза написана для того, чтобы спасти лицо68.