Страница 78 из 88
Со второй половины марта и до 5 апреля нотариусы добросовестно посетили все места заключения тамплиеров в Париже, помещенных в командорстве Тампля и в аббатстве Сен-Женевьев-де-Буа или маленькими группами содержавшихся в маленьких частных домах. Можно удивляться, что имелось столько жилищ, могущих служить тюрьмой для десяти-двадцати задержанных. Их держали в ножных оковах, но на условиях "домашнего ареста", доставляя им простыни, скатерти, полотенца и прочее. Побывав во всех темницах и выполнив не без сострадания возложенную на них миссию, нотариус Флоримон Донадье и его коллеги смягчились до такой степени, что высказали личное мнение:
Поскольку мы увидели, что многие братья просили, дабы им позволили посоветоваться с братьями Рено де Провеном и Пьером Булонским, мы обратились к сеньору епископу Байе, коему было угодно, чтобы эти два вышеназванных брата с братьями Гийомом де Шанбонне и Бертраном де Сартижем были препровождены ко всем группам, вызвавшимся для защиты < ...> и чтобы некоторые из нас, нотариусов, пошли туда с ними.
Благодаря этому четверо защитников смогли посетить все темницы; их единодушно избрали как представителей, не назначив, однако, прокурорами.
7 апреля Пьер Булонский, которого предыдущая его деятельность делала как бы глашатаем, вслух зачитал перед комиссией защитительную речь, представленную им как простой ответ. Он сказал, что король, обманутый клеветниками, ввел в заблуждение Папу и что таким образом оба они обмануты ложными свидетельствами. Пьер горячо оспорил "публичную диффамацию" - существенный факт, коль скоро дело ведется против ордена Храма. [559] В самом деле, если Ногаре и изложил эту клевету, то подтвердить ее мог только посредством сфабрикованных писаний, таких, как памфлет "Прошение французского народа", произведение легиста Пьера Дюбуа.
Жан Монреальский, престарелый командор Авиньонского Дома, представил защитительную речь, написанную по-французски и раскрывающую состояние привилегий, предоставленных ордену Святым престолом; он утверждал, что многим помешали приехать в Париж в качестве свидетелей.
Уполномоченные отвергли все аргументы защитников. По их словам, тамплиеры находились в темницах Папы, а их имущество - в его руках. Справедливость диффамации не подлежит сомнению, ибо ее подкрепляет булла "Facient misericordiam". Ни на какую привилегию нельзя было бы сослаться в противовес инквизиторам, расследующим вопрос о ереси. Но в ответ на множество прошений, представленных заключенными, уполномоченные смогли только констатировать, что "сии вещи выходят за рамки их собственной власти, но они с удовольствием попросят ответственных лиц сотворить для указанных братьев всяческое добро, какое смогут, и обращаться с ними человечно и уважительно " - заключение, которое не оставляло больше сомнений в несостоятельности церковной власти.
Однако Жан де Жанвиль и Филипп де Воэ посчитали целесообразным найти двух свидетелей вне ордена. 13 апреля Жискар де Марзиак, престарелый сенешаль Тулузы и ректор университета в Монпелье, прибыл рассказать трагикомическую историю своего племянника Гуго Маршана, сорокалетнего студента права, которого дядюшка посвятил в рыцари и понудил вступить в орден Храма. Гуго был там крайне несчастен; он велел изготовить печать с надписью Sigillum Hugonis perditi [печать пропащего Гуго (лат.) ], которую, вздыхая, показывал друзьям. Впрочем, он пробыл у тамплиеров только месяц, потом вернулся в свою семью и через восемнадцать месяцев умер. Как утверждал Жискар, он верил в ту пору, когда племянник называл себя погибшим, что это "по причине самоистязания, которому следовали тамплиеры", но разоблачения процесса открыли ему глаза.
Повествование о несчастьях семьи Марзиак объясняет этот странный рассказ лишь частично. В разгаре дела епископа Памье сенешаль был смещен с должностей и судим за "нарушения своих обязанностей и различные злоупотребления"; король переусердствовал в приговоре, лишив Жискара и обоих его братьев всего их имущества. Обвиненный твердил о своей невиновности, и папа Климент ходатайствовал за него. [560] Выступление Марзиака на процессе тамплиеров представляется более понятным, если учесть, что его собственное будущее зависело от возможного королевского прощения, которое он и получил в следующем году. Очевидно, что превратности судьбы заставили Гуго сменить удобную жизнь вечного студента на монашеское состояние, в котором он совершенно не преуспел. И то, что тамплиеры позволили ему уехать и что он никогда не сделал никаких разоблачений - даже на смертном одре, - указывает, как кажется, на то, что ему нечего было разоблачать...
Другое, "часто упоминаемое и малопонятное", свидетельство Рауля де Преля, нотариуса, имеет такое же простое объяснение. Нотариус, бывший другом Жерве де Бове, командора Лаона, поведал, что последний сказал ему, будто "есть некое малое собрание статутов его ордена, которое он покажет охотно, но другое, более секретное, он не позволит увидеть ни за что на свете". С одной стороны, речь идет о латинском уставе (узаконенном Собором в Труа), который существовал во многих экземплярах и в общем был известен; с другой стороны, о "Своде", или внутренних статутах ордена Храма, о которых не сообщалось никому вне ордена и которые находились только у бальи и главных командоров. [561]
С 13 по 30 апреля добивались свидетельских показаний, - этим занялась и сама комиссия. 23 февраля последовало новое прошение от Пьера Булонского и его коллег, жаловавшихся на насилие и одновременно на лицемерные любезности, расточаемые защитникам: тем, кто подтвердит свои первоначальные показания, власти обещали жизнь, свободу, пожизненную ренту - речь шла о том, чтобы только покинуть полностью осужденный и погибший орден. 10 мая Рено де Провен и его компаньоны потребовали дать возможность немедленно переговорить с уполномоченными, которые приняли их в епископской часовне; четыре тамплиера явились с целью подать жалобу, поскольку архиепископ Сансский (Филипп де Мариньи) готовился судить как упорствующих еретиков большое число защитников ордена Храма. Архиепископ Нарбоннский возразил, что комиссия не рассматривает это дело;
Пьер Булонский упросил уполномоченных вмещаться или, по крайней мере, предоставить ему двух нотариусов для составления воззвания в Сане в качестве политического инструмента, так как, по его словам, не нашлось никого, кто пожелал бы взять это на себя.
Тамплиеры покинули капеллу, но тут же удалился и Жиль Эйслен, говоря, "что отправляется слушать или служить мессу". Его коллеги могли выразить апеллирующйм только формальное сочувствие: архиепископ Сансский был хозяином в своей епархии, они не могли вмешиваться.
12 мая, при открытии заседания, комиссии стало известно, что пятьдесят четыре тамплиера, вызвавшихся защищать свой орден, были осуждены епископом Сансским как упорствующие еретики и переданы в руки светской власти, чтобы быть сожженными заживо. Уполномоченные спешно отправили посланцев к архиепископу, "дабы просить его снизойти к отсрочке исполнения приговора, тем более что в этот смертный час и с опасностью для своих душ они [тамплиеры] торжественно заверяли, что их орден и они сами были неправо обвинены в преступлениях, кои им вменяют. Кроме того, труд уполномоченных станет невозможным, ежели эта казнь состоится, ибо свидетели поражены ужасом и оцепенением до такой степени, что больше не знают, о чем сами говорят".
Если и правда, что комиссия не имела права вмешиваться в творимое архиепископом Сансским, то вне сомнения, личного вмешательства Жиля Эйслена в его двояком качестве хранителя печати и папского представителя было бы достаточно, чтобы задержать, а может быть, и предотвратить эту массовую казнь. Эйслен поостерегся сделать такой шаг: в Курии для Ногаре и Плезиана дела оборачивались плохо, и можно было полагать, что отставка канцлера предрешена. Оба архиепископа соперничали в рвении перед королем и жертвовали тамплиерами ради собственного честолюбия.