Страница 5 из 23
Вася продолжал отрицательно качать головой. Боярина осенило сменить тон и доводы, он повысил голос:
– Не могу понять, почему тебе так претит развлекать своим необычным видом государыню и ее друзей? Господь создал каждого из нас по своему разумению, и долг христианина – как можно лучше распорядиться дарованной ему внешностью. Красивый пленяет своей красотой, умный – умом, а карлик, для того чтобы преуспеть, смешит уродливым телом, и то для него не зазорно, ибо он такая же тварь Божья, как и они. То не главное, кто ты – пахарь, скоморох или полководец, главное – выполнить, и как можно лучше, предначертанное свыше. Надобно гордиться и благодарить государыню за внимание, которое она тебе оказала, чем бы оно ни было вызвано.
– А я не горжусь, отец, мне стыдно… и больно, – с горечью произнес Вася.
Упрямство сына вывело боярина из себя.
– Вы только его послушайте! – воскликнул он раздраженно. – Человеку выпало редкое счастье побывать во дворце и повеселить саму государыню!.. Другой бы рассыпался в благодарностях, а ты кривишь рот и перечишь. Я в тебе обманулся, Вася! Ты огорчил меня.
Евдокия торжественно подвела итог длинному разговору всего одной фразой:
– И какой же ты сын после этого?
Евдокия со временем приобрела в доме власть и права законной супруги, хотя была всего лишь наложницей из крепостных, по случаю получившей вольную. Ее вопрос, прозвучавший как обвинение, показался Васе более убедительным, чем длинная речь отца. Подняв голову, он с тоской посмотрел на обоих и обреченно выдохнул:
– Будь по-вашему. Ну и что мне там надо делать?
– То, что мы все делаем на Руси: повиноваться. И поверь мне на слово, сын, повиноваться так же почетно, как и командовать.
– Но я не хочу развлекать людей. Я не умею!
– И не надо! С тебя достаточно будет предстать перед государыней и сказать ей несколько слов.
– Каких?
– Придумаешь. Язык у тебя хорошо подвешен. Я слышал, как реготали болотовские мужики, когда ты их развлекал разговорами.
– Поди-ка царицу труднее смешить!
– Как знать! Смех великих персон – загадка. Иной раз они заливаются, глядя на муху, попавшую в молоко.
– Значит, я буду мухой в молоке государыни, – усмехнулся Вася. – Ты этого хочешь, отец?
– Я хочу, чтобы ты оставался самим собой! Ясно? Таким, как есть, но слегка погримасничай, подурачься немного…
– Ну, хорошо, она на меня поглядит… И что дальше? Пригласит в шуты?
– Это было бы замечательно! Но у нее уже полон этаж шутов. Конечно, она захочет тебя испытать, будет думать…
– Может, мне на то время, пока она будет думать, уехать в деревню?
– Размечтался! Уехать – не уехать… Заруби себе на носу: теперь твоим временем распоряжается государыня!
Вася не нашелся с ответом. Подавленный, свесив руки вдоль тела, он молча переминался с ноги на ногу, как упрямая обезьяна.
– Перестань! – крикнула Евдокия. – Не вздумай в таком-то виде предстать перед государыней. Чего доброго, осрамишь нас!
– Ты идешь с нами?
Евдокию задело.
– Не мне выпало счастье… Это ты сподобился милости государыни, тебя пригласила Ее Величество на прием. А я пока жду.
В Васиных потухших глазах вспыхнул злой огонек.
– Представляю, как тебе сейчас хочется стать карлицей, – тихо сказал он.
Евдокия на мгновение опешила, не зная, гневаться или смеяться. Тот Вася, которого, как ей казалось, она хорошо знала, в одночасье превратился в непонятное для нее существо с таким же, как и тело, неприятным нутром. Что это – обычная шутка или урод посмел ей дерзить?
– Гляжу, ты за словом в карман не лезешь! – наконец выдавила она. – В новой-то своей должности держи язык за зубами. Смеши великих особ, но не насмехайся над ними, коли хочешь быть люб при дворе. Постарайся не забывать: чем знатней человек, тем обидчивей.
– Вот именно! – подтвердил Пастухов. – И запомни дурьей башкой – ремесло шута, как любое другое, требует серьезного отношения и большого упорства. Глупые люди считают, что природа тебя обидела. Ан нет, она тебя одарила. Твои недостатки – это твои достоинства, твое богатство, если можно так выразиться. А как ты распорядишься им, то от тебя целиком зависит. Поначалу будешь учиться у других шутов, прислушиваться к их советам, перенимать опыт… А там, глядишь, и собственные таланты раскроешь, свою манеру придумаешь.
Вася с любопытством наблюдал за отцом, покорно слушая его разглагольствования. Иван Павлович чувствовал, что сын, с мнением которого он до сих пор не считался, его осуждал. Они неожиданно поменялись местами: это он, отец, был сейчас карликом, а Вася подрос, стал пригож лицом, да и разумом выше его. Низвергнутый, раздраженный таким непорядком в семье, Пастухов проворчал:
– Ты меня слышишь?
– Да, отец.
– А согласен?
– Да-да! Конечно, согласен! – поспешно выкрикнул Вася. – Как тут не согласиться? Каждая тварь на земле должна устремляться к высокому. Поскольку я карлик, я буду счастлив стать шутом при Ее Величестве. Нет более высокого места для карлика!
– Правильно! – не замечая подвоха, вмешалась в разговор Евдокия. – Я рада, что ты наконец-то понял. Когда назначен прием? – спросила она, повернувшись к боярину.
– В следующее воскресенье после обедни, в одиннадцать.
Взгляд Евдокии стал озабоченным.
– Я вот о чем думаю… Как он оденется?
– Как обычно. Я видел шутов во дворце. У них нет особого платья. Каждый носит свое.
– Полагаю, приличное?
– Да, приличное, хотя несколько странное. Вася тоже пойдет в своем и будет прекрасно выглядеть.
– Но у него здесь нет ничего подходящего. Вся его одёжа в Болотове.
– Ну так пусть пришлют. У нас еще целая неделя в запасе.
– Деревенская-то, Иван Павлович, грубовата будет. Негоже Васе предстать в ней перед царицей.
– Он не в придворные кавалеры идет, а в шуты.
– Пустое говоришь, – прервала его Евдокия. – В шуты или не в шуты, а одеть надо так, чтобы на него было любо смотреть. Купишь платье простое, но броское. К примеру, кафтан красного бархата с узорчатым кушаком, а в пару к нему – плащ с капюшоном.
– Ну, коли ты полагаешь, что нужно…
– Необходимо, Иван Павлович! Впрочем, я сама помогу тебе выбрать.
– Вы собираете меня, как на свадьбу, – усмехнулся Вася.
– Вроде этого, мой милый! – торжественно, невпопад с насмешливым тоном Васи, ответила Евдокия.
«Мой милый» – она еще никогда к нему так не обращалась. Какими бы избитыми ни были эти слова, они, казалось, смутили Васю. Да и самого Пастухова застали врасплох. У него было чувство, что после их разговора втроем отношения в семье как-то разом и основательно изменились. А всякая перемена в доме его тревожила. Старых правил, уравновешенный человек, Иван Павлович был счастлив только в привычном быте. Настроение внезапно испортилось. Напрасно затеял он эту встречу с царицей: ему было гораздо спокойней, когда его сын жил в Болотове.
IV
Во дворце все прошло как нельзя лучше. Однако же Пастухов не вполне доволен. Вася пришелся по вкусу царице: умен, мал ростом, смешон и умеет гримасничать. И все-таки она назначила ему испытательный срок. В течение трех месяцев Вася будет исполнять обязанности шута, но спать ему определили не в отдельной комнате, как было положено штатным шутам, а в общей спальне вместе с другими калеками, которые так же, как он, притязали на место забавника государыни. Вася отнесся спокойно к решению императрицы, тогда как Пастухов был уязвлен. Оставив сына во дворце, он, скрывая досаду, вернулся домой, где и повинился перед Евдокией, что не сумел устроить Васино будущее. Евдокия утешила:
– Наверное, он показался Ее Величеству недостаточно маленьким и безобразным, чтобы ее потешать! Однако она же не отказала ему. Почитай это за удачу!
Иван Павлович и сам понимал, что первая встреча с царицей была обнадеживающей, хотя и не увенчалась победой. На следующий день он вновь отправился во дворец за свежими новостями. Дружелюбно настроенный к нему камергер, земляк, родом, как и он, из достославной Калуги, старался его утешить.