Страница 13 из 28
Тут же, не успела моя Вера опомниться, к Тамарочке подскочил Манолис, поправил ей кофточку, обнял за плечи и усадил.
— Ну… ну… ну… ну вот…
Тамарочка разочарованно поджала губки. Ей не дали сплясать стриптизик, постепенно переходящий в половой актик. Конечно, обидно.
— Вы извините, это у нее нервное, — торопливо заобъяснял заботливый Манолис. — Понимаете, лет пять назад с моей женой (он нежно погладил Тамарочку по плечу) приключилась одна неприятность и с тех пор…
— С вашей… ктой? — испуганно спросила Вера.
— Ктой?! — эхом повторил вопрос я.
— Это моя жена. Мы супруги, — сказал Манолис. — Только вот нервы у нее с тех пор никуда.
Тамарочка скучно смотрела в сторону. Мы с Верой обалдело переглянулись.
— А теперь я должен извиниться, но нам пора, — в совершенно идиотской великосветской манере объявил заботливый супруг. — Я тут ваш стакан уронил.
— Да ладно, брось, мы уберем, — сказал я.
— Нет, что вы, как можно. Я же…
Он нагнулся, что-то поднял с полу и недоуменно посмотрел на меня.
— Что бы это… Мы ведь вроде стаканами пользовались.
В руке у него был бокал, каких, наверное, никогда не знала моя убогая комнатенка, а, может, и вся убогая хрущевка, в которой я проживал.
Красного стекла, с длинной фигурной ножкой, очаровательных женских форм старинный бокал, теперь уж таких не делают.
Тамарочка оживилась и всплеснула руками.
— Ой, какая прелесть! — запела она. — А что ж это мы действительно из стаканов? давайте из хрусталя вино выпьем!
Вот тут-то, к еще большему всеобщему обалдению мы обнаружили посреди моего обшарпанного стола откупоренную шампанского. В серебряном ведерке. Со льдом.
Тревожно-торжественный колокол отчаянно и беспрерывно гудел в моем сердце. Или в душе. Словом, где-то внутри.
Потом мы пили и говорили часов до четырех ночи. После чего супруги церемонно откланялись со словами «Так значит, не забудьте!»
«Ждем-ждем!» — хором ответили мы.
А когда они ушли, случилось, глубокоуважаемые господа, нечто странное. Я не хочу сказать, что странности этой вечеринки — с бокалом, прической, шампанским, с этими самыми ее краснющими сосками тамарочкиными — прошли для меня незамеченными. Конечно, я от всего этого ошалел тогда. Чуть позже, совсем чуть-чуть, буквально через несколько часов, я понял, точней, заподозрил, что все это проделки Георгеса.
Не берусь сказать, почему я сразу стал грешить на эту самую книжку. Но, видно, страх перед ней и ожидание всяческих от нее такого рода каверз сидели во мне подсознательно. Я, сам не зная того (я так сейчас все это расшифровываю), ожидал именно чего-то в таком роде.
Другими словами, фантастическое, мистическое, какое хотите — но объяснение всему этому было. И только того, что произошло после ухода Тамарочки и Манолиса я до сих пор не могу себе объяснить. Ни вино, ни Георгес здесь не замешаны — верьте слову!
Вот эти вот тревожные колокола — они тут при чем.
Вера стояла задумчиво посреди комнаты руки в карманы. Ни фурии, ни Мамаева кургана — что-то поникшее, усталое и покорное.
— Знаешь, Далин-Славенецкий, я у тебя останусь сегодня. Все равно везде опоздала.
Она еще никогда у меня не оставалась. Раза два я просил ее об этом, довольно настойчиво, чуть морду не бил. Отказывалась все равно, надо домой. Муженек ее еще до меня смирился с изменами, он после армии вернулся к ней почти импотентом. С ним, рассказывала Вера, надо было по-шахтерски работать, в умат, чтобы тряпочка превратилась ну пусть не в карандашик, то хотя бы в плохо надутый воздушный шарик.
Я так понял, что у них какой-то договор был, чтобы ночь всегда проводить дома. Иллюзию семьи, что ли, хотел сохранить. В общем-то, ей тоже необходима была эта иллюзия. Иногда шутила — «Жамэ!», иногда всерьез, в защитной стойке — «Никогда не дождешься!».
А чего там, собственно, дожидаться — спали мы с ней. Давно. И с самого первоначала безо всяких угрызений.
Я спросил ее:
— Что-нибудь случилось?
— Ничего. Просто уходить не хочу. Ну их. Надоели. Останусь с тобой.
Что в ее головке тогда крутилось? Ведь никогда не расскажет!
— Так я остаюсь?
— На ночь? — уточнил я на всякий случай.
— Не боись, Далин-Славенецкий, только на ночь.
Эта их манера по фамилии звать!
Я подошел к ней вплотную, взял за плечи.
— Ага, Вер?
Она подняла голову, посмотрела на меня изо всех сил, странно так посмотрела, и комната вдруг переполнилась торжественной тревогой, звуки изменили свою суть и дальний колокол загудел не стихая, на одной ноте.
Вот этот колокол, вот это вот самое я никакими георгесами, глубокоуважаемые господа, объяснить не могу.
Она нежно-нежно:
— Далин-Славенецкий, тебе не кажется, что мы сегодня с тобой прощаемся?
— А?
— Все прощаемся и прощаемся…
— Нет, Верочка, милая. Нет, не кажется. А…
— Тебе не кажется, Володь, что на самом-то деле уже и некому больше прощаться, что все кончилось… что в этой комнате труп?
Нет, действительно, какая-то мистика напала на нас в ту ночь: в первую секунду я всерьез воспринял. Даже огляделся, тайно боясь.
— Ты чего, совсем, что ли? Какой еще труп?
— Ты ничего не чувствуешь? — тихо-тихо…
Бррррр! Я совсем не узнавал свою Веру.
Но почему именно труп?
— Потому что я пытаюсь удержать тебя изо всех сил, — с таким видом, будто она говорит что-то очень резонное, ответила Вера.
— Ну и я пытаюсь удержать тебя изо всех сил…
— Вот видишь.
Словом, такой вот у нас с ней разговор состоялся — будто это не мы говорили, а какие-то другие, словно они сквозь нас хотели достучаться друг до друга. И каждый из нас словно попал в положение человека, который понимает, что вот-вот умрет, — страха нет, небольшое сожаление и огромное любопытство. И тревожные колокола надо всем.
И я сказал Вере:
— Ладно. Оставайся, раз так.
И она осталась. Труп, чьего присутствия я не чувствовал, но чувствовала она, витал над нами где-то у потолка, приглушал сдержанный рев проезжающих мимо автомобилей и постепенно разрастался, занимая всю комнату, вжимая нас друг в друга. Пытаясь сохранить настроение, мы оба были чрезвычайно нежны, даже немножечко играли в беспредельную нежность, и это были очень искренние игры. Мы хотели, чтобы приготовление продлилось подольше, как в первый раз, но подольше не вышло, и мы очень быстро совокупились. И заснули, два теплых и гладких тела.
А утром я первым делом я вспомнил о будущих партнерах (она- то явно размышляла о том, что ждет ее дома — была мрачна).
— Почему ты не сказала, что они женаты? Ничего себе группешник! Это уж совсем полный атас.
— Я сама не знала. А почему «уж совсем»? Разве это что-то меняет?
Развратница. Ее даже похмелье не портило. Она прижималась ко мне и терлась о щеку.
— Ну все-таки, — рассудительно сказал я. — Как-то это… я не знаю… Супруги все-таки. Безнравственно чересчур. А?
Вера показала зубки.
— А что же ты, если такой нравственный, группешничка захотел?
Я взорвался.
— Ну, все, хватит, — говорю. — Я, видите ли, захотел. Я вообще категорически против. Ничего такого я не говорил и не хотел. Это…
— Хотел-хотел, — замурлыкала моя Вера. — Ты же ни разу не пробовал. Тебе же интересно.
— Ты, что ли, пробовала? — обиделся я.
— Аск! — гордо сказала Вера.
Я привстал на локте.
— То есть?
Она вздохнула сожалеюще и многоопытно.
— Ты спроси меня, Володечка, чего я в жизни не пробовала.
Спросить-то я, может, и спросил бы, но не успел. В этот как раз момент началось телефонное сумасшествие.
Сначала позвонил Манолис.
— Вот что, уважаемый Вова, — начал он злобно и без всякого «здрасьте», голосом, удивительно юным и свежим. — Я в эти ваши игры играть отказываюсь.
— А? — спросил я.
— Отказываюсь самым категорическим образом!
— Э-э-э… я, может быть, не совсем… Что вы имеете в виду?