Страница 49 из 64
Что говорить дальше я не знала. Мои глаза в нерешительности смотрели то на нее, то на портрет отца.
– Письмо, которое я оставила на кухне, около месяца назад. Лютер собирался забрать его и отправить по почте, – ответила я.
Мне казалось, что тетушка уже никогда не заговорит. Наконец она в упор посмотрела на меня и произнесла:
– Я выбросила его в мусор, это была записка одной из твоих городских подруг, которая, как и ты, я уверена, грешна.
В течение минуты я не могла ничего говорить. Как она могла сделать такое? Какое право она имеет ругать человека, с которым ни разу не встречалась? Не считает ли она себя единственным ангелом на этой грешной земле?
– Как вы смеете так говорить? Вы не знаете моих друзей. У вас нет никакого права выбрасывать письмо, – сорвалась я на крик.
– У меня нет такого права? – давясь смехом проговорила Эмили. – Конечно, я сделала так, – добавила она уже серьезно, – у меня есть право не пускать грех на порог этого дома. И я не буду заставлять Лютера тратить время на отправку твоей корреспонденции, – настаивала она.
– Но всего лишь одно письмо!
– Хватит одного слова, чтобы продать душу дьяволу. Запомни все, что я тебе говорила. Теперь иди, у меня есть важная работа, и я не могу впустую расходовать время.
– Вы относитесь ко мне как к заключенному, уголовнику, – закричала я.
– Только потому, Что ты уголовница, – спокойно объяснила она, – ты совершила одно из самых распространенных преступлений – вожделение, и теперь расплачиваешься за это, – тетушка вернулась к своим бумагам, – ты не понимаешь, почему тебя отправили сюда? Ты не должна никуда ходить, никто не должен тебя видеть, ты – обуза, бремя. Моя сестра отправила тебя на очищение, чтобы смыть позор. Ты живешь под моей крышей, питаешься моей едой и находишься в полной зависимости от моей заботы, поэтому ты будешь делать только то, что я разрешу, – голос Эмили постепенно становился громче и глубже.
Я смотрела на нее сверху вниз, я стояла – она сидела. Но все равно я не могла подавить дрожь в коленях, я почувствовала себя очень маленькой. Когда я выходила, перо уже скрипело в руках тетушки.
Я приостановилась возле двери в одну из комнат. За весь месяц я не смогла осмотреть весь дом, ограниченная пространством, отведенным мне тетушкой. Особенно меня манило западное крыло, где жили Эмили и Шарлотта. Но я знала, что в комнате, перед которой я остановилась, висит овальное зеркало. Это было единственное место на нижнем этаже, в котором было зеркало, оно, по мнению мисс Эмили, поощряет тщету и суету и в итоге приводит человека к греху.
– Нет необходимости смотреть на себя в зеркало, – сказала она в ответ на мою просьбу, – нужно просто блюсти себя в чистоте.
Я решилась нарушить пространственное табу, наложенное тетушкой, только потому, что она была занята работой в библиотеке. Мне хотелось увидеть, во что я превратилась, посмотреть на себя глазами других. Все это время я прожила без щетки, гребенки, кремов и макияжа. Мне хотелось вновь ощутить себя молодой девушкой, а не отшельницей, запертой в четырех стенах.
Медленно, сдерживая стук сердца, я вошла в комнату. Занавеси были открыты, но свет, проникающий сквозь мутные стекла, был тусклым. Я нашла керосиновую лампу и зажгла ее. Я приблизилась к зеркалу, ужас охватил меня при виде отражения.
Мои красивые волосы были грязны, спутаны в клубок, на щеках и лбу были следы сажи, синие глаза смотрели тускло и уныло, словно вся жизнь осталась позади. Я была бледна, лицо приобрело серый оттенок как у мисс Эмили. Я осмотрела свой живот. Мне казалось, что передо мной стоит странная незнакомка.
Я не могла вспомнить, когда последний раз пользовалась помадой, накладывала тени, а духи…, а одежда… Все исчезло, даже медальон, подаренный Михаэлем… все, что можно вспомнить. Может быть, Агнесса переслала вещи бабушке, а та распорядилась ими как и моей судьбой?
Но пусть она посмотрит на меня, во что превратила одного из Катлеров мисс Эмили, я злорадно улыбнулась. Не в силах больше смотреть в зеркало, я задула керосиновую лампу, благодарная теням, закрывшим от меня ужасного двойника. Я решила больше никогда, пока буду здесь, не смотреть в зеркало.
Я выбежала из комнаты на одном дыхании, как будто, кто-то гнался за мной. Я бросилась на свою кровать и заплакала, ведь я действительно заключенная.
– Что случилось? – услышала я голос Шарлотты, я села и вытерла слезы.
Она стояла в дверях и держала одно из своих рукоделий. Сумасшедшая выглянула в коридор, а потом, театрально наклонившись ко мне, заговорщически зашептала:
– Эмили говорила тебе, что младенец все слышит?
– Меня не волнует, что говорит Эмили, меньше всего она думает о моем младенце. – Шарлотта внимательно посмотрела на меня, очевидно, критика Эмили была для нее чем-то непостижимым, но потом улыбнулась и боком приблизилась ко мне.
– Взгляни на мое творение. – Я взяла ее рукоделие, включила керосиновую лампу и начала осматривать.
– Где вы взяли образец?
– Образец? – Шарлотта потрясла изделием, словно на нем был написан ответ.
– Картинку, мисс Эмили их где-нибудь покупает?
– Нет, я сама придумываю, – она застенчиво улыбнулась. – Я сама придумываю свои картинки.
– Они очень, очень хороши, Шарлотта, у вас есть талант, нужно показать ваши работы людям.
– Людям? Я показываю их только Эмили, а она хочет сделать из них тайну, – Шарлотта сморщила лоб и начала цитировать. – Если твои руки не заняты…
– Я знаю, знаю, это вредно, но что делает она? – Улыбка, появившаяся на лице Шарлотты, показала, что мысль о греховности мисс Эмили поразила ее воображение, – Эмили – не ангел. Вы знаете это. Не все, что она говорит или делает – хорошо. Она поступает дурно, особенно с вами.
– О, нет, – возразила она, – Эмили просто хочет помочь мне. Я рождена во грехе, я дочь дьявола, – видимо, Шарлотта опять процитировала слова, годами вбивавшиеся ей в голову.
– Это ужасная ложь. Почему вы решили, что родились от дьявола? Почему?
– Мне бы не хотелось говорить об этом, мне запретили.
– Эмили ничего не узнает, – заверила я. – Я ничего не скажу ей. У нас будет своя маленькая тайна.
Шарлотта взглянула на дверь и подошла ко мне.
– Я делала это для младенца, – она показала на рукоделие, – иногда он возвращается обратно.
– Возвращается обратно? Откуда?
– Из ада, – ответила сумасшедшая, – оттуда – чему он принадлежит.
– Никто не принадлежит аду, Шарлотта.
– Дьявол сделал так.
– Возможно, дьявол… А возможно, мисс Эмили, – пробормотала я. – Расскажи мне о младенце, был ли младенец вообще, – она оставила мой вопрос без ответа. – Шарлотта! – я села на диван, не в силах ничего понять. – Чей это был младенец? Где вы его взяли?
Шарлотта испуганно отступала назад, закрыв глаза и дрожа от ужаса.
– Я должна возвратиться к себе в комнату, – простонала она. – Эмили будет ужасно сердиться, если узнает, что я отвлекаю вас.
– Вы не беспокоите меня, не уходите, – просила я снова и снова, но Шарлотта просто мотала головой. – Шарлотта! – позвала я, но она не вернулась.
Шарлотта была единственной, с кем я могла говорить, пока ее не охватывал ужас при мысли о мисс Эмили. Она была лучшей из моих тюремщиков, зато ее сестра была, по-моему, самой жестокой надсмотрщицей в мире. И это за то, что я доверилась любимому, в этом весь мой грех. Я решила бросить ей вызов, написать письмо Трише и любым способом отправить его. Я встала с кровати, спрятала погремушку и села писать подруге новое письмо, в котором я решила сообщить все ужасные подробности. Я писала, и слезы капали на бумагу.
«Дорогая Триша.
Я пыталась в течение нескольких месяцев связаться с тобой, но ужасная сестра бабушки Катлер мисс Эмили мешает этому. Телефона здесь нет. Ближайший почтовый ящик на станции Аплэнд. Эмили запретила мне носить свою одежду, в день приезда она забрала все и подвергла процессу очищения, то есть кипячению и захоронению, своего кошелька с того дня я не видела. Я вынуждена носить ужасные обноски! Ночью я кладу рядом с собой бутылку с горячей водой, в комнате стоит дикий холод. Источником света мне служит керосиновая лампа, запас керосина ограничен, и скоро я, похоже, останусь без света.