Страница 49 из 52
Он с Померансом летел сквозь горячий и сухой воздух улицы, и мрак, мрак при полном солнечном свете, окружал их, а стекло сыпалось дождем, и рев взрыва все продолжался и продолжался вечно…
Перед закусочной «Вертолетная Лопасть» дрались двое приезжих. Джаспер Хорн в толпе что-то прошептал себе под нос. Кто-то другой повторил это громче. Один из приезжих резко вспыхнул. (Это была фраза-взрыватель, с такой же точностью вызвавшая агрессивность у этого человека, с какой уравнение подорвало бомбу.) В тот же момент кинжал был выхвачен из ножен, и в середине шумного круга стала готовиться полноценная дуэль. Победителем вышел бородатый человек с волосатой грудью и лысеющей головой. Ножом он владел очень точно и уверенно. Слишком уверенно, громким шепотом заметил Джаспер Хорн. Шепот облетел круг. Кто угодно мог выиграть дуэль, если он мог читать человеческие мысли. Если Они умеют отращивать пальцы, то, возможно, умеют и растить волосы.
Джаспер Хорн сказал что-то, что-то точно рассчитанное, стоявшему рядом потенциальному вожаку толпы.
Тот нахмурился, выругался и сделал шаг вперед. Он ловко подскочил к победителю сзади, когда тот убирал свой кинжал. Нож, крутясь, отлетел к тротуару. Трое набросились на упавшего лысого мужчину. Двое держали его, пока третий пытался выдернуть волосы на краю лысины. Они не поддавались. Жертва яростно ревела и сопротивлялась столь мощно, что четверо из пяти наблюдателей были отброшены. Один из них уронил свой парик…
Это не был сон, и не было бодрствованием. Это было Забвение. Он плавал в бесконечности, в единственно возможном для телепата уединении, в котором он хотел бы оставаться навечно. Но он был телепатом. Он не мог, даже при всей скрытой быстроте своего ума, изображать что-либо фальшивое, ведь его сознание было довольно открыто — по крайней мере, для носителей такого же, как у него. шлема Немых.
И все же было трудно пробудиться. Трудно было заставить себя встать и по собственному желанию принять на себя все возможные ждущие его ноши новые и прежние. Если бы он всю жизнь прожил так, как он провел последнюю запомнившуюся секунду, без всякой нерешительности и неопределенности, только с определенной потребностью в физическом действии (жив ли Померанс, — спросило что-то в просыпающемся сознании), тогда было бы легко вырвать себя из теплой серой тишины, которая была столь бесконечно наполнена отдыхом, что не было даже снов (но Померанс?).
И как всегда мысль о другом человеке подкрепила что-то в самом Коуди и подняла его с утомленным упорством. Он мгновенно сориентировался. Он мгновенно сориентировался. Ему не приходилось зависеть только от своих сонных и неясных ощущений. По всем Пещерам и над ними, и в вертолетах в высоте, было шевелящееся и неприятное ощущение срочности и тревожное движение, и каждый разум содержал одну и ту же мысль, какие бы другие мысли не занимали верхние слои сознания.
Эта была мысль: «погром».
Коуди лишь спросил:
«Должен ли я был убить Хорна вместо того, чтобы спасать Померанса?»
Но он не стал ждать ответа. В конце концов, это было его собственное решение. Он открыл глаза (зная на какой больничной койке в каком секторе пещер он лежит) и поднял глаза на круглое красное лицо Алленби.
— Померанс? — спросил он.
— Жив, — без слов ответил психолог. — Некоторые из Болди Америкэн Гана добрались до вас сразу после взрыва. Нужно было спешить. Хорн начал погром. Но у них был наготове быстрый вертолет, и они оказывали тебе и Померансу первую помощь уже в дороге. Это было два дня назад.
— Два дня?
— Померанс был без сознания лишь несколько часов. Но тебя мы до сих пор не будили — тебе это было необходимо. Однако, я думаю, ты будешь жить, если ты в этом сомневаешься.
— Как долго проживет каждый из нас? — мысленно прошептал Коуди.
— Вставай и одевайся, — приказал Алленби. — Есть работа. Вот твоя одежда. Как долго? Я не знаю. Погром растет уже два дня. Параноики все очень тщательно запланировали. На сей раз это похоже на всеобщий погром, Джефф. Но теперь у нас есть Померанс. И мне кажется, у нас будет Индуктор.
— Но Померанс не один из нас.
— Он все равно с нами. Слава Богу, не все люди — враги Болди. Как только Померанс разобрался в ситуации, он добровольно предложил любую возможную помощь. Так что пойдем. Мы готовы испытать Индуктор. Мне хотелось, чтобы ты при этом присутствовал. Сможешь?
Коуди кивнул. Он был неловок и довольно слаб, и во многих местах под напыленными пластиковыми повязками чувствовал боль, но встать и пройтись было приятно. Он последовал за Алленби к выходу и пошел по коридору. Озабоченное, нетерпеливое шевеление мыслей окружало его. Он вспомнил о Люси. Не все люди — враги Болди. «И не все Болди — враги людей», — добавил он, думая о том, что было сделано для таких людей, как Люси, приговоренных к пожизненному заключению в Пещерах.
— Она будет там — в лаборатории, — сказал Алленби Джеффу. — Она вызвалась стать одной из подопытных. Используя разработки Померанса, мы построили упрощенный Индуктор… по крайней мере, мы начали с его разработок и продолжали все вместе, все наши ученые. Вот это была работа! Я надеюсь… — Мысль о погроме на миг затмила сознание Алленби и была подавлена. Я найду время, Кассий, я найду время… — подумал Коуди.
— Да, — согласился психолог. — Потом, Джефф. Потом. Индуктор — наша нынешняя цель. Больше ничего. Ты не думал о Джаспере Хорне с тех пор, как проснулся, не так ли?
Коуди осознал, что действительно этого не делал. Теперь, когда он это сделал, он увидел лидера параноиков как что-то далекое и безликое, движущаяся фигурка в огромной сложной сцене, но уже не заряженная эмоциями цель его ненависти.
— Мне кажется, я не чувствую необходимости убивать его, — согласился Коуди. — Он больше не имеет значения. Худшее, что он мог сделать, это начать погром, и он это сделал. Я бы убил его, если бы мне представилась возможность, но теперь по другой причине. — Он взглянул на Алленби. Сработает ли Индуктор? — спросил он.
— Именно это мы и собираемся узнать. Но он должен… должен, — сказал Алленби, открывая боковую дверь в коридоре. Следом за психологом Коуди вошел в одну из пещер, в которой была оборудована экспериментальная лаборатория.
В пещере происходило многое, но Коуди не отвлекался на внешние чувственные впечатления; он сразу повернулся в ту сторону, где с ребенком на руках стояла Люси. Он быстро подошел к ней. Заглянул в ее сознание и сдержал себя. Могло быть слишком многое, что он не хотел знать ни сейчас, ни потом.
— Эти повязки ничего не значат, — сказал Коуди. — Я отлично себя чувствую.
— Они говорили мне, — сказала Люси. — Это был единственный случай, когда я радовалась телепатии. Я знала, что они действительно могли сказать мне, все ли у тебя в порядке — даже если ты был без сознания.
Он обнял ее одной рукой, глядя на спящего ребенка.
— Я ничего не могла сказать, глядя на тебя. Ты мог быть… мертв. Но было так хорошо, что Алленби и другие могли заглянуть в твои мысли и убедиться, что с тобой все в порядке. Я хотела что-нибудь сделать, чтобы помочь, но не было ничего, что я могла бы сделать. Кроме… этого. Алленби сказал мне, что ему нужны добровольцы для экспериментов с Индуктором. Ну я и вызвалась. Это все, чем я могу помочь — и я хочу это сделать.
Значит, теперь Люси знала об Индукторе. Что ж, время и необходимость секретности миновали. Уже не имело никакого значения, что знают или чего не знают теперь пленники Пещер. Теперь, когда начался погром, это уже не имело значения.
— Теперь это всеобщий погром, не правда ли? — спросила она, и Коуди на миг замер в невероятном изумление (телепатия?) прежде чем понял, что Люси просто реагировала на подсказки, заученные за долгое изучение его поведения. У всех супружеских пар бывают вспышки такого рода псевдо-телепатии, если они действительно любят друг друга. И Люси, несмотря ни на что, любила его. Так странно было узнать об этом сейчас, убедиться в этом и ощущать восторг, когда, возможно, осталось совсем мало времени. Погром по-прежнему мог разрушить все, несмотря на Индуктор.