Страница 29 из 95
Однажды вечером, только мы успели схватить по пакету, как раздался крик: «На помощь, воры!» Когда мы прибежали домой, в моем пакете оказались бумажные полотенца, промасленная бумага и пара рулонов туалетной бумаги. Фанни покатилась со смеху:
– Дурочка, надо хватать сумки потяжелее. Впервые в жизни у нас была туалетная бумага, бумажные полотенца и промасленная бумага. Только что нам было делать с этой промасленной бумагой? Нам нечего было заворачивать в нее и класть в холодильник, которого тоже не было.
Мы лежали с Томом на наших тюфяках и говорили о том, как хорошо, что дедушка может дать отдохнуть своим старым костям на кровати.
– Мне не по себе все это, – шептал Том. – Воровать у людей, которые вкалывают, чтобы заработать. Мне надо найти работу, пусть даже я буду возвращаться к полуночи. И я смогу подворовывать в садах у богачей. Куда им всего столько?
Проблема состояла в том, что люди в долине не верили ребятам с гор, так как были убеждены, что все они воры. Поэтому этим ребятам найти работу было непросто. В итоге нам вновь и вновь приходилось спускаться в Уиннерроу и воровать. Однажды Том украл пирог, который поставили охлаждать в форточку. Всю дорогу до дома брат бежал, чтобы угостить всех нас. Такого деликатеса я никогда не видела. Ровная корочка была расписана цветами, а в дырочках посреди цветков виднелась пропитка.
Этот яблочный пирог оказался настолько вкусным, что я весьма нехотя отругала Тома за то, что он становится асом в воровском искусстве.
– А, все нормально, – смеясь, ответил мне Том и подмигнул. – Пирог, который мы только что прикончили, делала мать твоего друга, а ты знаешь, что Логан отдал бы все, лишь бы семье Хевен было хорошо.
– А кто это – Логан? – еле слышно спросил дедушка.
Я все еще чувствовала во рту приятный вкус пирога.
– Да, действительно, – пробасил со стороны двери знакомый голос, – кто такой Логан? И где, черт подери, моя жена? И что тут у вас, как в свинарнике?
Отец!
Он вошел, неся за спиной объемный мешок из пеньковой ткани с какими-то крупными вещами. Должно быть, это была провизия для нас. Он небрежно кинул мешок на стол.
– Так куда, к дьяволу, делась Сара? – Прорычал он, оглядывая всех нас по очереди.
Ни у кого не нашлось слов, чтобы ответить ему. Он стоял высокий и худой, его бронзовое лицо было чисто выбрито и казалось бледнее обычного, словно ему пришлось пережить великое потрясение. В весе он потерял с десяток фунтов, не меньше. И все же он выглядел свежее, чище и в некотором роде даже более здоровым, чем когда я его в последний раз видела. Это был темноволосый гигант, от которого несло запахом виски и еще чем-то более сильным, чисто мужским. У меня даже мурашки пошли по коже, когда я поняла, что он вернулся. И в то же время я почувствовала облегчение. Все-таки при всей своей низости отец спас нас от голодной смерти – теперь, когда нам предстояло перенести самый разгар зимы, когда каждый день будет идти снег и вокруг нашего ветхого домика будет завывать ветер, непременно находя для себя способ проникнуть внутрь и заставить нас мерзнуть.
– Что, некому ответить, что ли? – с усмешкой спросил он. – Я-то думаю: мол, посылаю детей в школу. А они не умеют ни как следует поприветствовать отца, ни сказать, что рады снова видеть его дома.
– Нет, мы рады, – ответил Том. А я встала и повернулась к печи, чтобы снова приготовить еду да постараться сделать это повкуснее. Теперь, судя по мешку, у нас полно еды. И еще я отвернулась, чтобы сделать отцу неприятно, так же, как он часто заставлял меня страдать от своего безразличия ко мне.
– Так где моя жена? – снова прорычал он. – Сара! – позвал он. – Я вернулся!
Его крик, наверное, долетел до долины, но Сара все равно не объявилась. Отец отдернул занавеску и осмотрел «спальню». Он стоял, широко расставив ноги, и ничего не понимал.
– Она что, в домике во дворе? – спросил он, снова обращаясь к Тому. – Где мама, я спрашиваю?
– Буду только рада ответить тебе, – подала я голос, когда увидела, что Том мнется.
Он метнул взгляд в мою сторону.
– Я спросил Тома. Отвечай, парень, где, черт побери, твоя мать?
Если бы я была рождена только для того, чтобы уколоть самолюбие отца, то этот миг настал. По выражению его лица я поняла, что он подумал, будто и Сара умерла в его отсутствие – как бабушка. Я не могла решиться, но потом резко выпалила ему, не сводя глаз с его лица:
– Пап, жена бросила тебя. Она больше не могла снести горя, когда ее ребенок родился мертвым. Она не могла больше выдержать этот дом и вечную нехватку всего подряд, мужа, который веселится себе, а у нее одни несчастья. Вот она и ушла, а тебе оставила записку.
– Не верю я тебе! – прокричал он.
Никто не решался слова промолвить, даже Фанни, все только смотрели на него. И тут дедушка нашел в себе силы подняться со своей качалки. Глядя своему сыну в лицо, он промолвил:
– Нет у Тебя больше жены, сынок.
В его голосе звучала жалость к человеку, который уже потерял дважды в жизни и будет нести потери всю жизнь, и виноват в этом будет не кто иной, как он сам. Так, не без злорадства, думала я в этот вечер, когда после месячного отсутствия в доме снова объявился отец.
– Твоя Сара собрала вещи и ушла, ночью, – закончил свое сообщение Дедушка с видимым трудом, потому что столь жестокие слова нелегко ему давались.
– А ну-ка принесите кто-нибудь эту записку, – прошептал отец, словно вдруг силы покинули его и он стал старым, как дедушка.
Молча, продолжая испытывать злорадство, я подошла к высокой полке, где у нас хранились самые дорогие вещи, и из сахарницы с отбитыми краями (ее, как говорила бабушка, отец как-то купил, совсем новенькую, своему ангелу) достала коротенькую записку, сложенную вчетверо.
– Прочти мне, – скомандовал отец, сразу сделавшийся тихим, а его лицо приобрело какое-то странное выражение.
– «Дорогой муж! – читала я. – Я больше не могу жить под одной крышей с человеком, которому ни до чего нет дела. Ушла искать лучшей жизни. Удачи тебе и прощай.
Как любила, так теперь ненавижу тебя.
Сара».
– Что, и все, все?! – воскликнул отец, выхватил у меня из рук записку и стал пытаться разобраться в каракулях, написанных словно детской рукой. – Уходит, оставляет меня с пятью детьми и еще желает удачи! – Он скомкал записку и швырнул ее в открытую дверцу печки. Потом, как гребнем, провел пальцами по своей темной гриве волос. – Пропади она пропадом! – громко произнес он глухим голосом, потом вскочил и, погрозив кулаком в потолок, заговорил: – Найду – отверну голову. Сердце вырву – если оно у нее есть. Другой такой женщины в этих местах не найдешь. Надо же, бросить своих собственных детей. Вот проклятая! Ну, Сара, я от тебя такого не ожидал!
Он так быстро вылетел в дверь, что мне подумалось, будто он бросился искать Сару, чтобы тут же убить ее, но через минуту-другую отец вернулся с новыми мешками. В этих двух мешках были мука, соль, куски сала, бобы, большая банка перетопленного свиного сала, связки сухого шпината, яблоки, картошка, оранжевый сладкий картофель, пакеты риса и еще много такого, чего у нас раньше никогда не было, – например, коробочки с хрустящими сладостями и кексами, сливочное масло с кокосом, виноградное желе.
На столе было столько всего, что этого, казалось, хватит на год. Выложив содержимое мешков, отец обратился ко всем нам:
– Мне очень жаль, что умерла ваша бабушка. Еще больше, что ваша мама сбежала от меня, а значит, и от всех вас. Я уверен, она не хотела причинять вам боль, это все против меня. – Он сделал паузу и продолжил: – Я уезжаю сегодня же и не вернусь, пока не вылечусь от того, что подцепил. Я уже почти здоровый и хотел бы остаться здесь и заботиться о вас. Но, если я останусь, это может принести вам вред, поэтому мне лучше уехать. У меня есть работа, вполне по мне. В общем, вы особо не налегайте на эту еду, потому что другой не будет, пока я не вернусь.