Страница 83 из 89
Но армия продвинулась вперед, крепость угрожала ее флангу, и советское командование решило ночью начать общий штурм. И, как бывало уже много раз, главными козырями опять выдвигались внезапный бросок катеров и ярость морской пехоты, которая, уцепившись за берег, скорее погибнет, чем откатится назад. Все было продумано, решено, и катера ждали только условного часа.
Норкин, заткнув за пояс полы реглана, шагал по обочине дороги и с интересом посматривал на Нарев, который лениво и методично лизал своими черными волнами глинистые берега. Норкин прибыл в Польшу перед самым штурмом Сероцка, о прелестях плавания по Западному Бугу только слышал и теперь по внешним признакам старался угадать, похож Нарев на него или нет. Кажется, не похож. Широкий, он течет ровно, местами покрыт цепочками водоворотов, убегающими к Висле. Плавать по нему вроде бы можно, а вот с крепостью опять дрянь получается. Попробуй-ка, вскарабкайся на такой обрывище, да еще если по тебе стреляют! Успокаивало одно: батальон Козлова, как всегда, прибудет с наступлением темноты, погрузится без суеты и шума, а следовательно, можно надеяться, что ночной штурм будет неожиданностью для вражеского гарнизона.
— Эй, подбери пятки! Отдавим! — резанул по ушам чей-то задорный окрик. Норкин перепрыгнул через канаву и остановился. Окутанные паром, переваливаясь на ухабах, как утки, шли две полуторки. Номера их и опознавательные знаки были заляпаны, грязь висела сосульками, но любой человек, взглянувший на них, не задумываясь, определил бы их принадлежность к флотилии: в кузовах сидели матросы. Они беззлобно посмеивались над чудаком, вышагивающим по самой грязи. Норкин был одет в реглан без погон, вместо фуражки голову обтягивал катерный шлем, но он даже радовался, что никто не угадывает в нем офицера: захотелось хоть немного побыть не комдивом, а простым моряком.
Поравнявшись с Норкиным, головная машина остановилась, и шофер спросил, высунувшись из кабинки:
— Слушай, до Зегже далеко? Сутки маемся в этой грязюке, а ей и конца не видно.
— Километра два и стоп. Дальше все простреливается.
— А до катеров?
— Как встанешь — до них рукой подать.
— Ни хрена! Дотопаем! — беспечно ответили из кузова. — А ты куда? На катера? Лезь в кузов!
Норкина забавляла эта непосредственность. Он перепрыгнул через канаву, поставил ногу на колесо, приподнялся над бортом, и тотчас несколько рук помогли ему. В это время машина дернулась, поклонилась очередному ухабу, и Норкин упал на чьи-то ноги.
— Ну ты, полегче, — проворчал матрос, на ленточке у которого было написано: «Красный Кавказ». — Изомнешь складочку!
Прошло еще несколько минут, и Норкин узнал, что это «безлошадники», то есть матросы с погибших кораблей, остатки бригад морской пехоты, направленные в батальон Козлова.
— Не скажешь, как он тут? — спросил матрос с «Красного Кавказа».
— Обыкновенно, — ответил Норкин излюбленным матросским словечком, потом добавил: —Легкой работы ищешь?
Матрос пренебрежительно фыркнул, покосился на воротник кителя, выглядывающий из-под реглана, и сказал:
— А ты кто? Главстаршина, мичман или офицер?.. Хотя не надо, не называйся: и тебе, и нам так легче говорить. Встретились случайные попутчики, побалакали по душам, и воспитывать некого… Дело в том, браток, что тут мы все вййной меченые. Ты не смотри, что голова, руки и ноги на месте. Душа у нас выворочена. Черная ночь у нас на душе… Гляну сам в нее, и аж дрожь прошибет: как же я с такой лютой злобой после войны жить буду?
— Опять антимонию разводишь, — неодобрительно проворчал щербатый матрос и с особым шиком плюнул через борт. — Еще подумает товарищ, что мы все такие же малохольные.
— Умный не подумает, а дурак… Всего мы натерпелись за эти годы, всего насмотрелись, и ничегошеньки нам не страшно! Убить, говоришь, могут? И на это наплевать. Может, так и лучше будет? Кому я такой издерганный нужен?
— Наложи стопора! — прикрикнул щербатый и пояснил Норкину: — Он с похмелья завсегда плакаться начинает, а до фашистов дорвется — пальцы оближете!
— Я, может, душу свою выворачиваю, а ты…
— Последний раз, Петька, предупреждаю!
— Ладно, ладно, кончаю, — усмехнулся матрос и продолжал уже другим тоном — Катерники-то у вас нормальные или с бору да с сосенки? Нам ведь только до берега добраться.
— Какие катерники — сам потом скажешь, а насчет берега зря волнуешься. По всем правилам высадим.
— С этого бы и начинал! Через речку перетащите, а там мы и сам с усам! Адью, оревуар, гуд бай, мадам! — загоготали в кузове.
На опушке Норкин выскочил из машины и пошел к своим катерам, серыми глыбами прижавшимся к яру.
Остаток короткого дня прошел в хлопотах. Надо было отдать последние приказания, ликвидировать недоделки, которых, как всегда, оказалось очень много, и Норкин забыл о недавней встрече с матросами.
А когда сгустилась темнота, пошли к Зегже. Норкин стоял в рубке рядом с Волковым, вглядывался в ночь и молчал, зло жуя мундштук папиросы: темень — хоть глаз выколи.
Но вот слева замигал огонек.
— Маяк! — почти одновременно крикнули Волков и рулевой.
— Делать поворот! Десантникам приготовиться! — > распорядился Норкин.
Катер повалился на борт и пошел к правому берегу. Где-то там, залитая чернотой, притаилась крепость. Самое время осветить ее прожекторами, только вот на бронекатерах жалкие мигалки и приходится идти вслепую.
Но, как это иногда бывает, в крепости нашелся солдат, слишком хорошо знающий свои обязанности: ему почудился шум, и он выпустил в небо ракету. С валов рявкнули пушки, затараторили пулеметы, и еще несколько хвостатых ракет повисло над черной рекой. Конечно, катера стали видны как на ладони, но зато и с них увидели лоснящийся обрыв, провалы амбразур, колья проволочных заграждений. На катерах заговорили пушки, и началась та свистопляска, в которой так хорошо разбираются историки, но ничего не понимают сами участники. Снаряды буравили ночь, трудно понять, какой катер куда стрелял, да это никого и не интересовало: противники стреляли больше для того, чтобы напугать друг друга и приободрить себя.
И все-таки катера успешно решили свою задачу.
Едва нос катера коснулся берега, как откинулся люк кубрика и из него, согнувшись, выскочил матрос, у которого на ленточке была надпись: «Красный Кавказ». Ощерившись в крике, он сделал шага два, выпрямился и рухнул на палубу. Бескозырка свалилась с его головы и, кружась в бесчисленных водоворотах, поплыла к Висле.
Вслед за этим матросом выскочил щербатый. Он мельком глянул на товарища и, крича что-то несуразное, прыгнул с катера. Брызги взметнулись выше палубы. Когда они опали, Норкин увидел щербатого уже карабкающимся на обрыв. Мокрая глина ползла из-под ног, матрос хватался за невидимые бугорки, чахлые кустики завядшей травы и полз, полз кверху, все так же раздирая рот в крике. За ним по всему обрыву лезли десантники.
Десант высажен. Норкин отвел дивизион от берега и обрушил залпы на вспышки орудий и пулеметов крепости. Он теперь ждал условной ракеты Козлова, чтобы перевести огонь в глубину. А Козлову было не до ракеты. Еще подходя к крепости на катере Селиванова, он заметил лог, идущий в обход крутого ската и в глубь обороны противника. И, очутившись на земле, Козлов повел часть десантников этой дорогой. Голые ветви кустов хлестали по лицам, норовили выцарапать глаза.
Все, казалось, шло хорошо, и вдруг яркие вспышки засверкали на земле, и почти тотчас вездесущий Аверьянц доложил:
— Минное поле, товарищ майор!
Матросы, словно подкошенные, попадали на землю, зазвенели лопаты, еще немного — батальон окопается, засядет в ячейках, и тогда трудно будет выжить его оттуда не только противнику: матросы, прижатые огнем, вряд ли с первого раза послушают даже своих командиров. Чтобы не потерять темпа, Козлов приказал не окапываться, а тронуться в обход минного поля. Чертыхаясь, батальон начал поиск. В это время Козлова и нашел запыхавшийся связной.