Страница 65 из 89
Мечты унесли Карпенко в уютную комнату, он мысленно уже сидел в глубоком кресле и неторопливо потягивал чаек, наблюдая за раскрасневшейся, улыбающейся женушкой, когда его привычное ухо уловило изменения в работе мотора. Мотор захлебывался, временами срывался на торопливую скороговорку. Мотористы, недавно переведенные на тральщик с погибших бронекатеров, еще плохо знали особенности этого мотора и теперь с излишней поспешностью суетились возле него. И тут Карпенко пришло в голову; «А что, если мотор заглохнет? Красота!» Катер приткнулся бы к берегу и спокойнехонько стоял в кустах, пока остальные высаживают десант! Правда, тут же Карпенко испытал нечто похожее на слабый протест, но не дал ему вырасти, оформиться и убил его в зародыше доводом, что на задание вышло много катеров и один катер ровно ничего не значит. Начальство даже не заметит его отсутствия.
Сдерживая волнение, Карпенко поднялся, вылез из своего угла и подошел к мотористам.
— Что у вас? — спросил он, угрюмо сдвинув брови.
— Барахлит, — неопределенно ответил командир отделения мотористов, зачем-то завел пускач, и в этот момент мотор, чихнув в последний раз, заглох. Даже ушам стало больно от внезапно наступившей тишины. Слышно, как за бортом, постепенно затихая, журчит вода.
Задребезжал звонок, и из переговорной трубы донесся глухой, немного растерянный голос Ткачева: — В машине! Что случилось?
Командир отделения мотористов взглянул на Карпенко, моля глазами о помощи, но широкое лицо Карпенко ничего не выражало, кроме крайней озабоченности.
— Мотор вышел из строя, — отчаявшись, сказал командир отделения.
— Скольку времени потребуется на ремонт?
— Становимся на переборку, — уклонился командир отделения от прямого ответа.
Катер чуть качнулся, накренился, начав поворот. Вскоре под днищем заскрипел песок и, приподняв нос, тральщик замер на песчаной отмели. Карпенко для видимости немного поболтался около мотора, наблюдая за мотористами, снимавшими крышки цилиндров, и вылез на палубу. После машинного отделения ночной воздух был особенно свеж, но Карпенко больше не дрожал, «не мерз». Он прошел к рубке и сел около нее на надстройку кубрика. Река была пустынна. Только издали доносился приглушенный расстоянием шум моторов.
— Что там, товарищ инженер? — спросил Ткачев, выходя из рубки. — Скоро?
— Плохо, товарищ мичман, подготовлены ваши мотористы. От них все зависит.
Ткачев вздохнул, понурился и отошел к пулемету. Он признавал свою вину, но кое-что мог бы сказать и в свое оправдание. Хорошо, он виноват (с командира не снимается ответственность, если он командует частью без года неделю), но где раньше были вы, механик дивизиона? О чем вы думали, когда соглашались на перевод мотористов с бронекатеров на газогенераторные тральщики?.. Но пререканиями делу не поможешь. Спорь или не спорь, а катера уже ушли вперед.
На душе у Карпенко было спокойно. Он не верил в успех десантной операции, с минуты на минуту ждал яростных залпов притаившихся в засаде пушек, а что должно последовать за этим — и ребенку ясно: Припять слишком узка и мала для того, чтобы маневрировать, уклоняясь от снарядов, и катера собьются в кучу, часть из них выбросится на отмели, превратится в мишени для вражеских артиллеристов. Только счастливцы вырвутся оттуда. Вот после этого побоища, действительно, каждый катер будет цениться на вес золота, и никто не спросит с Карпенко, почему он отстаивался в кустах.
Пока Карпенко тешил себя подобными надеждами, дивизион Норкина уже подошел к Пинску. «Кукурузники», тревожившие гарнизон почти всю ночь, сделали свое дело: утомленный город спал. Не было видно ни одного огонька, не слышалось человеческих голосов. Даже мерная поступь патрулей не нарушала мертвой тишины.
Норкин осторожно подвел дивизион к берегу и в нерешительности замялся. Если бы противник встретил его ливнем пуль, засыпал минами и снарядами, он бы знал, что делать. Но эта мертвая тишина пугала. Не верилось, что дерзкий замысел осуществлен так удачно и легко.
— Молчат? — тихо спросил Козлов, стоявший рядом с Норкиным на носу катера. — Начинаю высаживаться.
Норкии молча стиснул его руку. На берег спрыгнули первые черные фигуры матросов, и темнота поглотила их. Михаил и другие офицеры тщетно всматривались в темноту, тщетно прислушивались к неясным ночным шорохам: ночь не выдавала десантников.
Сзади подошли тральщики. Они втиснулись между бронекатерами, торопливо высадили десант и, пятясь, отошли от берега. А Норкин все ждал. Он изжевал уже не одну папиросу, обругал Гридина, сунувшегося к нему с вопросом, а город по-прежнему был нем. Заряженные пушки искали цели и не могли найти их. Сдерживая нервную дрожь, вздыхали пулеметчики в башнях, а город все молчал.
И вдруг в ночные шумы, ставшие уже привычными, ворвался новый звук. Слабый, неясный, возникший где-то среди городских кварталов, он постепенно приближался, становился отчетливее, громче. Скоро всем стало ясно, что к берегу идет толпа людей. Кто они? Немцы, уничтожившие десант в молчаливой ночной схватке? Не похоже. Не такие у Козлова матросы, чтобы дали себя зарезать как ягнят. Хоть один да бросил бы гранату, хоть один да облегчил бы душу длинной очередью. Но кто же идет, кто?
Прямо перед катерами неожиданно возникает толпа людей в одном нижнем белье. На борт бронекатера подымается матрос-десантник и протягивает Норкину записку.
— От майора, велено в собственные руки, — говорит он.
Норкин идет в рубку и при свете ручного фонарика разбирает торопливые каракули Козлова:
«Порядок, Мишка! Фрицы спят как сурки. Ходим по домам и вытаскиваем их из-под перин. Направляю к тебе первую партию пленных, а сам начинаю пробиваться в порт и к вокзалу. Гони к начальству и возвращайся с подмогой. Сообща мигом фрицев скрутим. Да заодно шурани там и насчет мин. Какая-то сволочь застряла с ними. А на что мне минометы без мин? Козлов».
Тральщик Маратовского вместе с другими высадил десант и возвращался обратно, осторожно маневрируя между отмелями, которые угадывались по накатывающимся на них волнам. Было пройдено уже больше половины пути, когда Копылов, бессменно дежуривший у пулемета, крикнул:
— С правого борта катер!
Мараговский вышел из рубки и наклонился вперед, вглядываясь в смутные очертания катера, еле видного в предрассветных сумерках. Силуэт был знаком, на палубе виднелись люди, и Мараговский скомандовал:
— Подойти к его борту!
Еще минута, и катера стукнулись бортами. Первым человеком, которого узнал Мараговский, был Карпенко.
— Куда идете? На базу? — спросил он, держась за леера и перенося через них ногу.
— Что случилось? Разгрузились или нет? — в свою очередь спросил Мараговский.
— Понимаешь, мотор скис, — пояснил Ткачев. — Только досюда и дотянул.
— Что за груз?
— Мины.
Маратовский думал недолго. Он представил себе десантников, безмолвно сидящих около никому не нужных минометных труб, и сказал просто, словно пригласил пообедать:
— Крепись швартовыми за мои кнехты. Утащу в Пинск.
Услыхав это, Карпенко мысленно поморщился, но овладел собой: спорить неприлично, опасно, да и катера возвращались из Пинска, как с прогулки. Тем временем пеньковые тросы легли на чугунные кнехты, винт поднял со дна ил, замутил воду, катер задрожал, напрягся и тронулся. Тральщики борт о борт пошли в Пинск. Навстречу им попались бронекатера.
— Какой катер? — окликнули с головного.
— Скажи, что Карпенко с минами, — подсказал Карпенко сигнальщику.
— Торопись!
Бронекатера пронеслись, исчезли, а тральщики все еще покачивались на поднятых ими волнах.
Рассвет застал катера в пути. На посветлевшем небе сначала выступили, как зубцы, островерхие соборы, а потом и дома. В городе уже трещали автоматы. Но берег был безлюден, если не считать нескольких раненых десантников, которые терпеливо дожидались здесь отправки в госпиталь. Мараговский подвел оба тральщика к берегу, сбросил трап, и тяжелые ящики заскользили на траву, примятую множеством ног. Неизвестно откуда появившиеся солдаты подхватывали ящики и тащили к каменной ограде парка, из-за которой кое-где торчали стволы минометов.