Страница 61 из 89
— Оля… Оленька!..
— Что, Вова? Раны тревожат? — спросила Ольга сонным голосом.
— Слушай, Оленька, а когда у нас будет маленький Чигаренок? — спросил Володя, свесив голову.
Ольга натянула на грудь простыню и ответила полусерьезно, полушутливо:
— Да спи же ты, дурной!
— Я серьезно, Оленька.
Ольга помолчала немного и ответила, глядя куда-то вверх:
— Рано еще… Посуди сам, где мы сейчас его поместим? Неужели его, как котенка, держать в бельевой корзине? Или в ящике из-под снарядов?.. Подожди, будет у нас квартира, будут соответствующие условия…
Чигарев откинулся на подушку. Пожалуй, Ольга права. Зачем мучить ребенка?.. А все-таки хорошо бы…
— Вовочка, завесь, пожалуйста, окно. Луна спать мешает, — попросила Ольга.
Чигарев приподнялся, опустил шторку, сделанную из старой плащ-палатки. В каюте сразу стало темно. Тихо. Даже движок радиостанции замолчал. Все спят. Не спят только часовые. Они всматриваются в темноту, прислушиваются к робким ночным шорохам. Но даже их настороженное ухо не может уловить далеких вздохов артиллерии, переместившейся в сторону реки.
И еще не спит в своей землянке командир батальона морской пехоты майор Козлов. Сбросив ремень и расстегнув ворот гимнастерки, он сидит на койке и смотрит в землю. Локти его лежат на коленях, а сжатые кулаки подпирают голову. Тяжело Борису Евграфовичу. Давно ли он был командиром полнокровного батальона, а теперь… Много матросов полегло под Петриковым и Лунинцом. А ведь это только начало. Впереди Пинск, Польша, возможно и Германия, Вот и ломает Козлов голову, стараясь отыскать ошибки прошлых боев. Он заново высаживался с матросами на берег, вместе с ними прибивался к окраине Лунинца, штурмовал его. Матросы дрались дружно и, что больше всего радовало, умело. Они не перли на немцев во весь рост, как зачастую бывало в начале войны, а подкрадывались к ним, били только короткими и от этого кажущимися злыми очередями; бросали гранаты не для шума, а для того, чтобы поразить врага.
И несмотря на это, потеряли почти шестьдесят человек. Шестьдесят лучших в мире бойцов! Козлов вдруг выпрямился. Кажется, разгадка найдена… Не опоздай пехота, навались она на немцев вместе с матросами, — потери были бы гораздо меньше!
Козлов встал, несколько раз прошелся по землянке, остановился около телефона, снял трубку и сказал телефонисту, что-то брюзжащему на коммутаторе:
— Дай первого или второго.
— Спят оба, — вяло возразил телефонист. Козлов взглянул на часы. Без пятнадцати минут три. Самое время для сна.
— Соединяй со вторым!
Трубка долгое время оставалась немой. Наконец в ней что-то зашипело, потом раздался голос Ясенева: — Слушаю. Кто звонит?
— Извините, товарищ капитан второго ранга, это я, Козлов.
— Что случилось, Борис Евграфович?
— Да вот мысли спать не дают… Все думаю, думаю, почему я столько людей потерял?
— Ты откуда звонишь?
— От себя…
— Тогда иди ко мне.
— Неудобно как-то тревожить. Почти утро.
— А по телефону не тревожишь? — Слышно было, как Ясенев смеялся. — Иди, Борис Евграфович, жду.
Когда Козлов вошел в палатку, Ясенев полулежал на койке и читал какую-то книгу. Увидев майора, он заложил страницу листком бумаги, закрыл книгу и бросил ее на стол.
— Чай пить будешь? — спросил он, спуская с кровати босые ноги.
— Не хочется.
— А я буду. Скоро вестовой принесет… Ну, что у тебя? Только говори потише: Голованов недавно уснул, а стена между нами, сам знаешь, звуконепроницаемая. — Он ткнул пальцем в полог палатки.
— Собственно говоря, я ошибку нашел… Плохо мы дрались под Лунинцом…
— Эй, Ясенев! — раздался из соседней палатки голос Голованова. — Кто там у тебя?
— Козлов зашел, Борис Павлович. Покой потерял после Лунинца.
— Вот это хорошо! Пусть говорит погромче!.. Хотя подождите. Я — мигом!
Скоро в палатку вошел Голованов. В отличие от Ясенева, он был одет так, словно и не собирался ложиться.
— Ну, выкладывай, — сказал он, положив на стол фуражку и проверяя рукой пробор в волосах. — Не красная девица, а по ночам не спишь, томишься.
Козлов сбивчиво рассказал о своих сомнениях и выводах. Ясенев внимательно слушал его, а Голованов неопределенно хмыкал, дергая плечом.
— Извечная причина — плохая связь армии и флота! — сказал он, как только замолчал Козлов.
— А я считаю, что Козлов прав! — моментально заявил Ясенев. — Связь была плохая!
— Ну, ну…
— Не плохая, а… недостаточная, — поправился Ясенев. — Однако Козлов прав, подымая этот вопрос, и я не вижу причины фыркать!
Козлов меньше всего желал поссорить между собой Голованова и Ясенева и сейчас.
— Не понимаю, чего ты кипятишься? — пожал плечами Голованов. — Козлов, конечно, прав. Ведь связь между частями — первейший залог успеха. Знали мы об этом? Знали. Так в чем же дело? Установили личный контакт с армейским начальством и успокоились, передоверили остальное офицерам связи… Впредь будет так: командиры наших частей сами лично будут договариваться с командирами соответствующих армейских частей. И не спорь! Я тоже ночей не спал, пока пришел к этому решению, и таков мой приказ!
— Не понимаю, чего ты кипятишься? — воспользовался Ясенев моментом и ввернул шпильку: — Мы все за то, чтобы было лучше, выгоднее для нас!
Потом пили чай, и Козлов с удивлением наблюдал за Головановым, который как-то вдруг сразу предстал перед ним не требовательным начальником, а простым, душевным человеком.
— Значит, вы сегодня же отправитесь к соседям и договоритесь обо всем, — сказал Голованов, вставая. — Относительно катеров — молчу. С Норкиным вы, по-моему, хорошо спелись.
— Почему с Норкиным? Он на подходе? — не пытаясь скрыть радости, воскликнул Козлов.
— Ждем сегодня, — ответил Голованов, надел фуражку и снова превратился в строгого, требовательного начальника.
Козлов козырнул, четко повернулся и вышел из палатки.
Небо на востоке чуть розовело. Начинался новый день военной страды.
Неизвестно от кого матросы узнали о прибытии гвардейского Бобруйского дивизиона, но факт остается фактом; едва из-за мысочка показался острый приподнятый нос головного бронекатера, как кто-то крикнул: «Идут!» — и берег сразу ожил. Из землянок и палаток, в которых размещались штаб и госпиталь, с катеров, спрятавшихся под ветвями кустов, с барж, казалось бы заброшенных, забытых и доживающих свой век в этой непролазной глухомани, хлынул на берег людской поток. Зеленые гимнастерки морской пехоты перемешались с темно-синими фланелевками матросов.
Впереди, несколько в стороне, стояли Голованов и Ясенев. Робко, стараясь спрятаться за чужие спины, жалась к Наталье Катя.
— Пойдем вперед, Катька? Ну чего ты в меня вцепилась? — шипела Наталья.
— Ой, не могу, Натка!
— Я одна пойду!
— Ой, Натка…
И Наталья осталась. С Катей вообще что-то странное происходит в последние дни. Она то сидит часами, задумчиво глядя перед собой и улыбаясь неизвестно каким видениям, то вдруг начинает реветь, прятаться от людей. Или взять сегодняшний день. Катя встала раньше солнца, заправила постель, умылась и, напевая, долго копошилась перед зеркалом. Она сменила не одну прическу, наклоняла берет то в одну, то в другую сторону, пока не закрепила его шпилькой на самой макушке. Такой веселой, жизнерадостной она была до тех пор, пока не раздался этот крик: «Идут!» Тут Катя побледнела, как-то сразу увяла, ушла к себе в палатку и бросилась на койку. В палатке Наталья и нашла ее, заставила встать и пойти к реке.
Теперь опять трясется, норовит сбежать. Вот уж никогда не думала, что Катька такая трусиха!
Катера быстро приближались. Они шли как в бой: все люки задраены, с пушек и пулеметов сняты чехлы, на палубах ни души. Вот на головном по фалам поднялись к рее три темных комочка. Еще мгновение — и, как цветы в старых сказках, они распустились, затрепетали, радуя глаз пестрой расцветкой.