Страница 53 из 89
— Товарищ капитан-лейтенант, полуглиссер под флагом командира бригады подходит, — доложил Ястребков, появляясь из рубки.
Норкии и Гридин переглянулись. Что еще надумал Семёнов?
— Я с вами останусь, — сказал Гридин.
Семенов небрежно козырнул на приветствие офицеров и крикнул:
— Подойти к берегу! Пока мы с тобой калякаем, пусть матросы поразомнутся!
Катера подошли к берегу, заглушили моторы. Воздух наполнился стрекотанием кузнечиков и пересвистом птиц в ивняке, плотной стеной опоясавшем берег. Белый ковер ромашек, как живой, чуть колыхался под порывами легкого ветерка.
Семенов, не выходя из полуглиссера и развалившись на сидении, сказал:
— Обстановка, значит, такова: немца бьем в хвост и гриву. Бежит так, что догнать не можем.
Обыкновенная фраза, но столько вложено тайного смысла в слово «бьем», что каждый должен был понять, что бьет врага главным образом Северная группа Днепровской флотилии.
— Твой дивизион разделим. Бронекатера пойдут вперед до соприкосновения с противником, а тральщики оставь вот тут, около этого хуторка, — Семенов ткнул пальцем в карту. — Запомнил? Здесь будет переправляться дивизия, и тральщики должны помочь ей. Над тральщиками поставь старшего… Кого выделяешь?
Норкин, словно ища ответа, скользнул глазами по катерам, прижавшимся к берегу, по лицам офицеров, наблюдавших за ними издали. Кого назначить старшим над тральщиками? Может, Селиванова? У него фактически нет отряда: способны драться только катера Волкова и Загороднего. Нет, нельзя, обидится Лёнчик. Конечно, можно и наплевать на его личную обиду, но ведь и дела-то большого тральщикам не предвидится. И тут глаза нечаянно остановились на Гридине, который жадно ловил каждое слово разговора.
— С тральщиками, товарищ капитан первого ранга, пойдет старший лейтенант Гридин.
Гридин с благодарностью взглянул на Норкина и сразу потупился.
— А справится? — спросил Семенов. — Что ни говори, нет у него специального офицерского образования.
— В гражданскую войну многие люди совсем без образования даже полками командовали, — не удержался Норкин от шпильки.
— Что ты меня агитируешь? Наколбасит — тебе отвечать.
Гридин шагнул вперед. Норкин предостерегающе поднял руку, но в это время кто-то крикнул:
— Немцы!
Норкин метнулся в верхнюю пулеметную башню, оттолкнул пулеметчика, схватился за рукоятки, приготовился к стрельбе и лишь тогда осмотрелся. Десятки пулеметов и пушек смотрели на ивняк, на ромашковый ковер, по которому медленно, подняв руки, шли около сорока фашистов.
— Что там? — спросил Семенов из рубки.
— В плен сдаются, — пояснил Норкин. — Высадим десант?
— Действуй!
Черная полоска автоматчиков опоясала берег.
Немцы охотно выворачивали карманы, помогая обыскивать себя. Норкин понял, что случилось долгожданное: противник убедился в бесполезности сопротивления, сломалась фашистская военная машина!
Норкин и Семенов сошли на берег. Капитан первого ранга, заложив правую руку за борт кителя, важно вышагивал во главе немногочисленной свиты. Пленные понимали, что их дальнейшая судьба зависит от решения этого большого и строгого начальства, и «ели его глазами». Но Семенов смотрел не на лица немцев, а на их имущество, валявшееся на земле. Здесь были и часы, и бритвы различных марок, зажигалки затейливой формы и фотографии, фотографии. С них на моряков смотрели дородные мужчины и дамы, прилизанные дети и почтенные старцы.
— Майн муттер! Майн фатер! Майне киндер! — охотно поясняли немцы.
Голоса были заискивающие, слезливые. В них звучала мольба о пощаде. И странно: Норкин сейчас к ним ничего не испытывал, кроме презрения. Ну зачем они раскинули этот семейный базар? Неужели надеются спастись от заслуженной кары, выложив эти доказательства своего семейного благополучия людям, которым они же изломали жизнь? Глупо и неосторожно. И так Мараговский с Пестиковым смотрят на пленных, как удавы на кроликов. Немцы пятятся, сжимаются под их тяжелыми, ледянящими взглядами.
Но больше всего было порнографических открыток. На них немцы надеялись больше всего и поэтому положили на самые видные места.
— Обыскать кусты — распорядился Семёнов, и цепь автоматчиков двинулась вперед.
Скоро пленных стало больше сотни. А сколько кустов еще не прочёсано, сколько там еще прячется фашистов?
— Мне кажется, товарищ капитан первого ранга, нам нельзя больше задерживаться. С ними мы до ночи провозимся, — осторожно напомнил Норкин.
— Ладно, хватит. Только в сводку включи!.. А этих отправляй на тральщиках, да скажи своим, чтобы побыстрей возвращались. Нельзя срывать переправу.
— Мигом обернемся, товарищ капитан первого ранга! — заверил Мараговский.
— Ты, Мараговский, немедленно пойдешь к месту переправы, — осадил его Норкин.
Мараговский с Пестиковым переглянулись.
— Есть, идти прямо к переправе, — сказал Мараговский и подавил тяжелый вздох.
Луг опустел. Только ромашки, измятые тяжелыми солдатскими ботинками, обрывки фотографий и прочий хлам, безжалостно вываленный из солдатских ранцев, напоминали о том, что еще недавно здесь толпились люди.
Бронекатера полным ходом пошли за убегающим противником. Тральщики, все больше отставая от них, шли сзади. Глаза устали от блеска воды, рулевым надоело вписывать катера в причудливые изгибы реки, а ей, казалось, конца не было. Несколько раз видели немцев. Они выходили на песчаные отмели, поднимали руки и просили взять их в плен. Моряки проходили мимо: зачем терять драгоценное время, распылять силы? Никуда не денутся эти молодчики. Если не солдаты, то местные жители заберут их и доставят куда нужно.
Гридин с тральщиками к месту переправы прибыл точно в назначенное время, а под вечер начали подходить и части дивизии. Первыми, как и следовало ожидать, появились саперы. Их командир, седой майор с молодыми живыми глазами, деловито расспросил Гридина о грузоподъемности, осадке катеров, отдал несколько распоряжений, переплыл реку и исчез на противоположном берегу. В лесу застучали топоры. С треском падали деревья. В воде копошились голые саперы. Они забивали сваи для мостков, укладывали на них настил.
За саперами подошла пехота.
Шла пехота в запыленных, стоптанных сапогах, в выгоревших на солнце гимнастерках, с лихо заломленными пилотками. Шла вольным широким шагом, шла уверенная в своих силах и позтсму непобедимая. Лес наполнился переливами гармошек, вздохами аккордеонов и звуками несен, песен раздольных, победоносных, как сама Русь.
Река готова выплеснуться из берегов от массы тел, разом бросившихся в нее, разом ударивших по ней сильными солдатскими ладонями, способными сжимать винтовку и нежно ласкать лицо любимой.
Но вот раздалась первая команда:
— Вторая рота… становись!
Казалось, что и не найти роты в этом круговороте человеческих голов, казалось, что не услышат солдаты команды, но она проплыла над рекой, бережно хранимая всеми, — и вот рота выстроилась на берегу.
— Справа по два…. марш! Переправа началась.
Гридин с интересом наблюдает за солдатами, по-прежнему прибывающими к реке. Солдаты не только идут, но и едут. Едут на трофейных лошадях, спины которых так же широки, как знакомые с детства печи; едут и на низкорослых русских лошаденках, невзрачных на вид, но способных, потряхивая головой, обойти вокруг всего земного шара; едут на трофейных велосипедах, мотоциклах и даже машинах.
— Расступись, пехота! Стопчу! — задорно орет усатый солдат, мешком подпрыгивая на костлявой спине какой-то обозной клячи.
Неизвестный шутник тычет коню под репицу колючую веточку, конь взбрыкивает задними ногами, всадник шлепается на землю и говорит под одобрительный хохот:
— Ишь, до чего умная скотина! Знает, что хозяин прибыл к месту назначения, — сама на землю ссадила!
Внимание Гридина привлек молоденький пехотинец. Сняв сапоги, ремень и гимнастерку, он бегает от одной гармошки к другой. И где бы он ни появился — обязательно звучала плясовая. Будь это «русская», «цыганочка», «лезгинка» — одинаково светилось радостью, расплывалось в улыбке лицо солдата, одинаково выбивали дробь его белые пятки, изопревшие в сапогах.