Страница 40 из 89
Когда перевязка была закончена, Гридин вышел на палубу и остановился перед рубкой. Это не была пустая бравада. Гридин растерялся. Он впервые участвовал в бою как офицер. Правда, и сегодня его роль сводилась только к наблюдению, но сам он требовал от себя большего. Часто раньше, мечтая о подобном боевом крещении, он мысленно принимал решения, отдавая команды. Ничего подобного сейчас не было. Больше того, Гридин не понимал, почему тральщики остались одни, без прикрытия, перед разъяренным врагом, почему бронекатера сбились в кучу около бона и не пускают их вперед. Не знал он, не мог предугадать и дальнейшего развития событий. Все было непонятно и поэтому немного жутко.
А пули и осколки гуляли внутри катера, звенели о листы палубного настила, прислоненные к бортам, Гридин видел, как вдруг подогнулись ноги у пулеметчика Степанова и он, закинув голову, повис на ремнях. Гридин выскочил на надстройку, склонился над Степановым. Между глаз у него чуть кровоточила маленькая ранка. Гридин выпрямился и только взялся за ручки пулемета, как пуля сорвала с него фуражку, и вслед за этим острая боль пронзила левую руку, что-то ударило между лопаток.
— Товарищ старший лейтенант! — услышал Гридин голос Никишина и спрыгнул в рубку.
Никишин, бледный и осунувшийся за несколько минут, стоял у штурвала, навалившись плечом на стену рубки. Увидев Гридина, он провел языком по губам и тихо, но по-прежнему спокойно сказал:
— Примите командование. У меня нога перебита. Так Гридин стал командиром тральщика. Никишин опустился на палубу рядом с Анисимовым и закрыл глаза. Гридин старался не смотреть в их сторону. Все его внимание было сосредоточено на том, чтобы не налететь на бронекатера и не подставить тральщик под свинцовую струю, бьющую из дота. Гридин так увлекся, что не заметил, когда дивизион открыл огонь по батареям противника, не заметил залпов «катюш». Его только удивило внезапно наступившее сравнительное затишье. В это время и поступил доклад из машинного отделения:
— Товарищ командир! Пришлите замену! У нас все в лежку!
Гридин растерянно смотрел на переговорную трубу, словно она могла подсказать, кого можно послать туда. Но труба молчала. Значит, он один из команды катера еще держится на ногах… Никишин открыл глаза и спросил:
— Что им надо, старлейт?
— Помощи просят. Все лежат.
Никишин снова закрыл глаза, полежал немного неподвижно, потом, скрипнув зубами, перевернулся на живот и медленно пополз по палубе. Сзади, цепляясь за леерыые стойки, волочилась его перебитая нога. Гридин ничего не сказал, ни о чем не спросил. Все было ясно без слов. Катер остался в строю.
— Сколько времени, Борис Евграфович? — спросил Норкин.
— Девятнадцать.
— Почти час дерутся, — в раздумье сказал Норкин и продолжал, словно думая вслух: —А что, если Семенов только упрямится? Ведь если создавать видимость прорыва, то нужно ломиться всеми силами? Как думаешь?
— Факт… У меня там лучшая рота…
— А у меня кто? Не люди? — вспылил Норкин и решительно телефонисту: — Вызывай Семенова!
Семенов ответил сразу, но слушать Норкина не стал. Голос его прерывался от злости или чего-то другого, а на Норкина обрушился поток ругательств, упреков за то, что катера целый час толкутся у бона и не могут прорвать его, Наконец, в голосе Семенова зазвучали слезливые, молящие нотки, и тогда Норкин окончательно понял: Семенов просчитался, у него нет никакого особого плана, никто не нуждается в демонстрации, армии нужен настоящий прорыв фронта. От злости спазма сжала горло, но вместе со злостью пришло и спокойствие, исчезла неизвестность, все стало ясно и понятно.
Не дослушав словоизлияний Семенова, он положил трубку телефона и другим голосом — спокойным и властным — распорядился:
— Всему дивизиону сниматься со швартовых! — и уже в микрофон: — Селиванов! Селиванов! Отходи, перестраивайся! Иду к тебе!
Селиванов хлопнул Волкова по плечу, подмигнул и сказал, сверкнув в улыбке зубами:
— Отходим! Вот сейчас настоящая драка начнется!
Дивизион быстро снялся и, гремя пушками, полным ходом пошел на выручку своего отряда. Снаряды ложились не точно, однако это не волновало Норкина: ему нужно было сдерживать батареи противника, засыпать их снарядами, что он и делал.
Катера быстро сближались. Норкин вышел из рубки и всматривался в них. На бронекатерах, кажется, все в п®г рядке. Но зато на тральщиках… Ни одного целого стекла. Борта в темных пятнах пробоин. По воде волочатся перебитые фалы. На ремнях висит труп пулеметчика…
— Подойти к берегу! — кричит Норкин Селиванову, и катера послушно поворачивают под защиту деревьев.
Сейчас бы нужно осмотреть повреждения, отправить раненых, поговорить с матросами, но время не ждет, оно торопит.
— Селиванов! Как у тебя? — кричит Норкин.
— К бою готов!
— Маратовский?
— К бою готов! — отвечает Маратовский, и из рубки, которая каким-то чудом держится на своем месте, высовывается его голова в чалме из бинтов.
— Никишин?
— На катере команды нет, — это отвечает Гридин. Что-то дрогнуло в груди Норкина. Нет команды… Нет Саши Никишина…
К чертям собачьим жалость, которая выжимает слезы и притупляет ненависть! На фронте жалеть товарища — значит бить врага, бить так, чтобы даже перья не летели!
— Всех раненых на катер Никишина, — сказал Норкин, поперхнулся, помолчал и продолжал: — Я буду на тральщике Мараговского. Селиванов, прикрой!
Снова взвыли моторы, и катера понеслись вслед заходящему солнцу. Опять дот выплюнул свинцовую струю, опять взвились красные ракеты, опять заговорили невидимые батареи, но словно подавились после первых залпов: отряд Селиванова враз ударил по доту, а «катюши» засыпали минами, залили огнем тылы противника.
Тральщик Мараговского у бона. Сквозь воду просвечивают чуть зеленоватые, похожие на тарелки, противотанковые мины. Толстые стальные тросы исчезают в темной воде. Пули фашистов дзинькают, ударяясь о палубу. Шипят осколки, упавшие в воду.
— Кто будет взрывать бон? — спрашивает Норкин.
— Копылов, — так же спокойно отвечает Маратовский. А Копылов уже стоит на носу катера. Он смотрит на Норкина, ждет команды. Норкин кивает головой. Смуглое тело почти без всплеска исчезает в воде. Через несколько секунд голова Копылова показывается у бревен. Он плывет осторожно, чуть шевеля руками. Высматривает что-то… А воду вокруг буравят пули. Звонко шлёпают осколки.
Норкин и Маратовский стоят на носу катера и следят за Копыловым. Вот он ухватился за колючую проволоку, оглядывается. Маратовский протягивает ему отпорный крюк. На конце его — ножницы. Копылов берет их и режет проволоку. Норкину кажется, что он слышит характерный хруст. Норкин забыл об опасности, а Маратовский, наверное, и не думал о ней: они во весь рост стоят на носу катера. Их видят со всех катеров, и люди успокаиваются, выстрелы становятся реже, но точнее. Бронекатера бьют шрапнелью: видимо, к берегу спешат фашистские резервы. Тральщики хлещут по кромке обрыва длинными очередями, вспарывают землю. Никто живой теперь не сможет приподняться над обрывом, помешать Копылову.
Проволока разрезана в нескольких местах. Копылов подплывает к противотанковым минам. Ему очень трудно: течение относит его от бона, ржавые колючки грозятся впиться в тело, но все его внимание сосредоточено на минах. Он уже возится около одной из них, временами с головой погружаясь в воду.
И тут Норкин обнаружил еще одну кажущуюся мелочь, о которой никто не подумал. Куда убирать снятые мины? Втаскивать на тральщик?.. А если в них попадут случайная пуля или осколок?.. Опустить на дно?.. Нечего сказать, хороший подарочек для речников. Долго еще после войны вспоминать будут. Остается одно: пусть Копылов буксирует их к отмели и там складывает. Так и так отмель саперы расчищать будут.
Первая мина в руках у Копылова. Прижимая ее к животу, он смотрит на комдива, ждет распоряжений. И тут Норкина осеняет. Лицо его светлеет, он наклоняется и кричит, стараясь заглушить звуки выстрелов и гудение мотора: