Страница 49 из 89
На мосту пылали оба танка. Вот башня одного из них подпрыгнула, упала в воду, а еще через секунду и сам он раскололся. Но зато и катер Загороднего вспыхнул, как пакля, пропитанная керосином, лишился хода и, покачиваясь на волнах, поплыл по течению. К нему подлетел катер Волкова, и Курочкин видел, как Селиванов в одной черной от копоти тельняшке перескочил на него.
В этот момент что-то похожее на гром ахнуло рядом, и Курочкина захлестнула непроглядная мгла. Когда она рассеялась, он увидел покачивающиеся берега и нос катера, неудержимо катящийся куда-то в сторону. Курочкин хотел прикрикнуть на рулевого, повернул голову в его сторону и не увидел рулевого. Его окровавленное тело лежало около большой пробоины в двери рубки. Тогда он взялся за липкий штурвал и, переложив руль, повернул катер к мосту. В голове, казалось, работали тысячи кузнецов. Они безжалостно били по каждой клеточке мозга. Левая рука не поднималась, а по спине ползли горячие струйки…
Не успела успокоиться вода там, где еще недавно бился катер Никифорова, а на танки фашистов, стоявшие в засаде, уже обрушился первый залп «катюш».
Дело в том, что Никифоров, желая наверняка попасть в танки, все время крутился вблизи их засады, и залп с других катеров с одинаковым успехом мог поразить как танки, так и его. Теперь же залпы «катюш» легли на берег, огонь сожрал листву кустов, и танки стали отчетливо видны. Это послужило сигналом: армейская артиллерия обстреливала танки с закрытых позиций, отряды Ястребкова и Латенко били их в упор, а десятки штурмовиков закружились над берегом, полянками, лесом. Скоро с танками все было кончено.
И тут мост вздулся, приподнялся и одним своим пролетом рухнул в воду.
— Успели, дьяволы! — выругался Норкин и начал спускаться со своего наблюдательного пункта.
Курочкин еле справлялся с катером, который бросался то влево, то вправо, то начинал почему-то лезть к облакам, хлопьями застывшим на небе. Курочкин вглядывался в реку, отыскивая фарватер, и все-таки вел катер, хотя конец реки терялся между облаков, принимавших самые причудливые формы.
— Что он там рыскает, словно надрызгался, — проворчал Волков, которому катер Курочкина не давал выйти вперед. — А все-таки, товарищ старлейт, здорово выбрал он момент и пластанул их!.. Куда, куда прешь!? — Это уже Курочкину, который чуть не протаранил дымящийся катер Загороднего.
— Обгоняй его, — сказал Селиванов Волкову.
Волков включил сирену и несколько раз махнул с левого борта белым флагом. И случилось странное: дверь рубки на катере Курочкина не открывалась, но все видели, как из нее высунулась кисть руки, вяло приподнялась, опустилась и снова исчезла.
Обгоняя катер Курочкина, Селиванов осмотрел его и невольно вздрогнул: три больших пробоины — под безмолвнои башней, в рубке и у машинного отделения — пугали своей чернотой.
Катер Курочкина круто повернул к пескам чуть повыше соснового бора и, не сбавляя хода, выбросился на берег. Мотор заглох. Но не откинулся ни один люк, не вышел на палубу ни один человек.
Норкин, а за ним Селиванов, Волков и другие моряки подбежали к катеру Курочкина, взобрались на его палубу. В лучах заходящего солнца она нежно поблескивала тонким слоем смазки. Все аккуратно лежало на своих местах, и если бы не это зловещее безмолвие да не опалины от залпов «катюш», то можно было бы подумать, что катер и не участвовал в бою.
Селиванов открыл дверь рубки и посторонился, пропуская вперед Норкина. Солнце, ворвавшееся в рубку, сверкнуло позолотой надраенной медяшки и осветило три неподвижных тела, лежащих на палубе. Сверху лежал Курочкин. Его белые волосы потемнели, слиплись на затылке. Китель был разорван на спине. Из раны чуть сочилась кровь. —
Норкин осторожно взял со столика журнал боевых действий и вслух прочел последнюю запись:
«18. 52. Убиты пулеметчик и рулевой. Башня и машинное отделение не отвечают; командир катера младший лейтенант Курочкин ранен в голову и спину. Выхожу из боя…»
Задача, стоявшая перед дивизионом, была решена; фашистам не удалось прорваться по мосту. Однако никого из катерников это не радовало: много товарищей убито и ранено в этом бою. Досталось и катерам. Три из них надолго вышли из строя, один — взорвался.
Куда бы ни заглянул Норкин — везде кровь, везде следы отчаянной борьбы со смертью за свою жизнь и за жизнь своего катера.
Новая партия раненых уже отправлена в госпиталь к Сковинскому. Скоро тральщики поведут в Киев первые искалеченные, истерзанные катера. На высоком берегу под соснами мелькают лопаты. Там роют братскую могилу. В нее одним из первых будет положен младший лейтенант Курочкин.
— Всё осмотрел, товарищ капитан-лейтенант, — говорит Карпенко, вытирая руки паклей. Он взволнован и бледен.
— Ну?
— Своими силами ни один не восстановить.
Норкин предвидел такое заключение и все-таки вздрогнул, услышав приговор специалиста. Тает дивизион, тает. Вчера — тральщики, сегодня — бронекатера…
— Отправить в Киев.
— А я?
— Что вы?
— С ними?
Норкин вскинул на него удивленные глаза. Что за человек Карпенко? Дурак или… трус? Неужели не понимает, что в Киеве и без него специалистов — пруд пруди, а здесь он единственный,?
— Я к тому сказал, что во время ремонта хозяйский глаз нужен.
Тоже верно. Хозяйский глаз везде нужен. Но где нужнее? Здесь идут бои, и, если судить по результатам первых двух дней наступления, флотилия скоро упрется в Бобруйск. Тогда всем придется возвращаться в Киев или идти к Голованову на Припять. Это и ребенку ясно. Успеют за это время отремонтировать катера? Нет. Едва ли дотащат до мастерских.
— Останетесь здесь, — твердо говорит Норкин и отворачивается.
Тела моряков, зашитые в тюфячные наволочки, несут к соснам. Норкин поспешно встает и вытягивается, как при встрече самого высокого и уважаемого начальства. Медленно поднимаются в гору провожающие.
— Комендоры… по катерам! — командует Норкин, и десятки людей скатываются с обрыва, исчезают в башнях. — Волков! — Лейтенант Волков подходит. Он в наглаженных брюках, в чистом кителе. Даже фуражка не заломлена на затылок, а сидит строго по-уставному. — Командуй салютом… Двенадцать залпов…
— Есть, товарищ капитан-лейтенант, — чуть шевелятся дрожащие губы.
— Фугасными, фашистам вдогонку и на дальнем прицеле, — поясняет Норкин.
Гремят дружные залпы. Шуршит осыпающаяся земля… Опустив обнаженные головы, стоят моряки над холмиком свежей земли. Сколько подобных холмиков уже поросло травой, сколько сравняли буйные ветры и воды… Сколько их еще будет впереди?
К берегу бесшумно подошел полуглиссер. Из него вылез Семёнов и неторопливо поднялся на горку.
— Не мог подождать-то меня, — сиплым голосом говорит Семёнов. Чувствуется, что он взволнован по-настоящему, и Норкин прощает ему все несправедливые нападки, грубости и даже вчерашнюю нераспорядительность.
Так уж получилось, что начальство здесь бросило последнюю горсть земли.
— Всех их сегодня же представить к награде, — говорит Семёнов, громко и долго сморкается в носовой платок. — Всех, кто отличился… Вообще, всех!
Летняя ночь плывет над землей. Ветер утих. По стойке «смирно» замерли сосны. Комендоры дерном обкладывают холмик. На вершине его растет пирамида из гильз. Все знают, что гильзы соберут безжалостные интенданты, но носят их, носят: кто будет брать гильзы, тот невольно поклонится павшим.
— Теперь слушай новый приказ, — сказал Семенов, как только моряки разошлись по катерам. — Пошли тральщики к мосту. Пусть разведают, есть проход или нет. Потом дальше думать будем.
— А не опасно одним тральщикам? Немцы наверняка прячутся по берегам. Может, послать прикрытие? — осторожно предложил Норкин.
— Я ведь тебе только задачу дал, а дальше — твоё дело, — охотно согласился Семенов.
Карпенко с тревогой прислушивается к спокойным голосам недавних, казалось бы непримиримых врагов: неужели помирятся?