Страница 43 из 89
Скоро все тральщики получили команду. Матросы разошлись по катерам, чтобы принять тоцливо и боеприпасы. Гридин и Норкин остались одни.
— Ну-с, Лешенька, рассказывай, — начал Норкин, с трудом удерживаясь от того, чтобы не обнять этого смущенного мальчишку, чувствующего себя виноватым. В чем? В том, что с царапиной не удрал в тыл и других удержал около себя? Эх, Леша, Лешенька! Ничего-то ты не понимаешь!.. За такие дела не ругать, а награждать надо!.. Но мы тебя немного помытарим: что хорошо для матроса, даже для офицера — уже плохо для заместителя командира дивизиона по политической части. Он должен был не прятаться, а прямо, при всех заявить о своем решении. — Что же ты молчишь?
— Да что рассказывать?.. Сами знаете…
— Ничего не знаю…
— Ну… Решили мы с Никишиным…
— С Никишиным? А где это чадо прячется? — Норкин заметно повеселел: раз прячется, значит ранение не опасное.
Гридин понял, что проговорился, но отступать было поздно.
— У себя на катере. В уголке за мотором схоронился, — ответил он и фыркнул: уж очень смешными казались теперь свои поступки. Два взрослых человека, как нашкодившие мальчишки, в темные углы забились!
— Час от часу не легче! — сказал Норкин и направился к катеру Никишина. Гридин шел за ним. Что надумал комдив?
На катере хозяйничала новая команда. Матросы сметали с палубы осколки стекла, смывали кровавые пятна, сращивали перебитые тросы, забивали пробоины деревянными пробками. Среди них Норкин увидел Маратовского и даже несколько человек с бронекатеров. Маратовский доложил:
— Товарищ капитан-лейтенант! На наших катерах подготовительные работы окончены. Решили здесь немного помочь.
— Тащите Никишина сюда, — сказал Норкин, сбегая по трапу в кубрик. — Маскировку опустить, включить свет.
Зашуршали падающие шторы. Вспыхнула электрическая лампочка. Норкин достал из рундука матрац, расстелил его, покрыл чистой простыней и сел к столу. Гридин и Маратовский переглянулись, почти одновременно подмигнули друг другу, и лица их просветлели.
Никишина уложили и накрыли простыней. Он смущенно теребил ее кромку. Не был плаксой Александр, а вот теперь слезы сами катятся из глаз и никакая сила не удержит их: приятно, чертовски приятно чувствовать заботу товарищей, сознавать, что ты дорог им. Шутка ли — сам комдив постель заправлял!.. А вот ты, Сашка, сплоховал. В ком сомневался, от кого прятался?
— Как ноги, Саша? — спросил Норкин, и в голосе его нет той проклятой жалости, которая унижает бойца, оскорбляет его лучшие чувства.
— Кости целы, товарищ капитан-лейтенант… Только одна перебита…
— Так, целы или перебиты?
— Одна… Только она уже в шинах.
Норкин укоризненно посмотрел на Гридина, Мараговского и других моряков. И те поняли упрек.
— Как хочешь, Саша, а я тебя отправлю в госпиталь. — Товарищ…
— Не перебивай!.. Ты сам прекрасно знаешь, что мы с тобой значим друг для друга. Побратимы по партии… Так могу ли я оставить тебя здесь, когда от этого зависит быть тебе с ногой или без нее?.. Сейчас же отправлю тебя на полуглиссере, но слово даю, что до командующего дойду, а добьюсь, чтобы тебя далеко не завозили!.. Мараговский, распорядитесь подогнать мой полуглиссер к борту.
Никто не возражал Норкину. Никто не упрашивал его оставить Никишина здесь. Матросы чувствовали себя виноватыми и присмирели, делали все быстро и бесшумно.
Вот Никишин уже на полуглиссере. Норкин поправил одеяло, потом наклонился к Александру, поцеловал и шепнул, сжимая его руку:
— Скорей, поправляйся, Сашка! Скучно мне будет без тебя…
Затерялся в ночи белый бурунчик за кормой полуглиссера. На катерах стучат молотки. Изредка раздается грозный окрик вахтенного: «Кто идет?»
И вдруг на правом берегу Березины, где-то позади Здудичей, вспыхнула ожесточенная перестрелка. Она ширилась, с каждой минутой становилась все яростнее.
— Товарищ комдив! Вас майор просит к рации! — докладывает рассыльный, и Норкин бежит на ка-пэ, торопливо надевает наушники, старается найти среди воя и визга голос Козлова.
Наконец-то!
— Мишка! Мишка! — взывает Козлов, забыв о таблицах условных сигналов. — Подбрось огонька! Подбрось огонька в район развилки дорог, что справа от меня! По площади подбрось!
Снова загремели пушки, обжигая пламенем кусты ивняка, склонившиеся к воде. Стрельба на правом берегу то затихала, то вспыхивала с новой силой: батальон Козлова вел с кем-то бой. На катерах начали волноваться. Все чаще и чаще стали раздаваться голоса, предлагающие «подсобить хлопцам», так как «не к лицу стрелять из-за угла из кривого ружья, когда рядом дружку, может, каждая пара рук нужна». И Норкин, посоветовавшись с командирами отрядов, решил сосредоточите огонь на развилке дорог и одновременно высадить десант в помощь Козлову. И тут первая загвоздка: где взять десантников? Откровенно говоря, каждый матрос — десантник, но можно ли оголять катера? Может быть, они будут главной ударной силой в последующих боях? Оставалось одно — просить пехоту, которая все еще наседала на фашистов с фронта.
Возможно, в другое время решение всех этих вопросов потребовало бы многих часов, необходимых на согласование действий и, главное, на усушку и утруску разногласий начальников различных родов войск, но сегодня, когда всем не терпелось поскорее прорвать фронт, казалось, все делалось «по щучьему велению»: не успели дать наказ делегатам к пехотинцам, как те сами появились на левом берегу.
— К вам, товарищ комдив, — доложил дежурный по дивизиону, подведя к Норкину молоденького армейского старшего лейтенанта.
— Слушаю вас, — сказал Норкин, ответив на приветствие.
— Вам пакет,
Норкин торопливо прочел письмо, благодарно взглянул на старшего лейтенанта и приказал:
— Селиванов! Принять роту десантников! Пехота поможет Козлову!
Козлов действительно нуждался в помощи. Сначала, сразу после высадки десанта, все шло хорошо: морская пехота оседлала дороги, встретила бегущего врага ливнем пуль, засыпала минами и за несколько часов успешно перемолола не один его батальон. Но вот опустилась ночь. Между деревьев темнота стала непроглядной. Связь между ротами и взводами, действующими самостоятельно, сразу ухудшилась. Дрались на ощупь, высматривая противника при неровном дрожащем свете ракет. И тут на правый фланг батальона нечаянно напоролись войска фашистов, удиравшие с юга. Их встретили плотным огнем, но инерция толпы была так велика, что, получив удар в лоб, она не откатилась назад, а обтекла взвод, забурлила вокруг него, как штормовое море у одинокого островка. Вот тогда и попросил Козлов огня.
Матросы дрались упорно. Козлов стягивал свой батальон, бросал его на выручку окруженному взводу, но неравенство сил было слишком велико. Взвод, казалось, погибал.
Козлов еще раз позвонил Норкину, попросил усилить огонь.
Снаряды с бронекатеров и мины пехотинцев валили фашистов десятками, «катюши» заливали землю огнем, а волны бегущих все накатывались и накатывались на взвод, ежеминутно грозя захлестнуть его.
Но вот связист, сидевший у радиостанции, крикнул:
— Товарищ майор! Вас первый взвод вызывает.
Козлов схватил наушники и закричал в микрофон:
— Рудаков! Рудаков! Держись!
— Он застрелился, товарищ майор. Командую взводом я, старший матрос Березкин.
— Держись, Березкин, держись! Слышишь?
— Есть, держаться, — ответил Березкин, начал говорить еще что-то, но тут радиостанция замолчала.
— Что у тебя? — набросился Козлов на связиста,
— Не у меня, а у него, — тихо ответил тот.
Понятно. «У него» — в первом взводе — сломана радиостанция или убит радист… или сам Березкин. Какая же сволочь этот Рудаков! Ему людей доверили, а он застрелился!..
Но ни ругаться, ни жалеть о случившемся времени не было: фашисты по-прежнему наседали на взвод.
— Давай опять Норкина! — приказал Козлов.
В это время с берега и донеслось то затихающее, то вспыхивающее с новой силой протяжное «ура». Это шла в атаку пехота.