Страница 28 из 89
— На катере прорваться, — посоветовал кто-то из матросов.
Еще два года назад Чигарев поступил бы именно так, но теперь он подумал: «А что из этого получится? На мосту стоят крупнокалиберные пулеметы, около них дежурят солдаты. Приказ обязывает их открыть огонь, и они откроют его. Матросы, бесспорно, ответят. Конечно, катер с Ивановым прорвется, но какой ценой? Не придется ли за одну жизнь отдать несколько?»
— Если Иванов пробудет здесь до утра, то я не ручаюсь за его жизнь, — торопила Ковалевская.
Чигарев бросил на нее один из тег взглядов, которые заставляют даже самого примерного подчиненного находить за собой вину и молчаливо вытягиваться.
И вдруг глаза Чигарева остановились на двух светлых точках, ползущих вдоль склона горы. Они росли, приближались. Скоро стали отчетливо видны фары машины. Она шла в Киев. — Оперативный! — позвал Чигарев.
— Есть, оперативный!
— Выслать пять матросов на шоссе. Остановить любую машину и пригнать сюда.
Оперативный дежурный еще только повторял полученное приказание, а матросы уже стояли за его спиной, поглаживая вороненые стволы автоматов. Ольга нашла руку Чигарева и незаметно, чтобы не видели матросы, прижала ее к своей груди. Она благодарила его и просила прощения за необдуманные слова. Чигарев возликовал: Ольга любит его! Он готов был хоть на себе тащить Иванова до Киева!
Машину пригнали очень скоро. Шофер оказался человеком покладистым и, когда узнал, зачем его задержали, не стал спорить и лишь попросил сделать отметку в путевом листе. Иванова положили на заднее сидение.
— Я скоро… Володя, — шепнула Ковалевская.
— Хорошо… Нефедов! Проводите… Иванова и обратно.
Машина тронулась. Сначала она ползла, переваливаясь с бока на бок, по кривым и узким улицам деревни, потом, выйдя на шоссе, понеслась к Киеву. С каждой минутой все ближе дома города, вот они замелькали по обеим сторонам дороги.
— Куда? — спросил шофер.
Ольга словно проснулась. Никогда еще ей не было так хорошо. И чувствуя себя виноватой перед Ивановым, она спросила:
— Не очень беспокоит? — Отпустило малость.
Катя читала книгу, когда у подъезда госпиталя остановилась машина и раздался настойчивый, требовательный стук в дверь. Она поморщилась и крикнула:
— Натка! Вставай! Наверное, опять начальство с проверкой приехало!
Наталья приподнялась на диване, поправила волосы, выбившиеся из-под косынки, и проворчала, направляясь к дверям:
— Могла бы и сама открыть.
— Больно мне нужно! — пренебрежительно фыркнула Катя.
Ей, действительно, никого не было нужно. Старые знакомые, навещавшие ее еще совсем недавно, не понимали, чем вызвана перемена, которая произошла с Катей. Она всех их встречала холодно и бесцеремонно выпроваживала за дверь. Даже заместителя начальника отдела кадров офицерского состава выгнала из своей комнаты, когда он явился с очередным предложением руки и сердца! Куда уж дальше?
Все удивлялись перемене в характере «доброй Кати», искали причину, высказывали самые различные предположения и не могли найти. Правда, первое время остряки говорили, что Катя всех прочих променяла на офицеров штаба бригады Голованова. Но и тут их скоро постигло разочарование: Катя искала с ними встреч, охотно беседовала, подробно выспрашивала о делах, но первого из офицеров, который попытался перешагнуть дозволенные границы, так отшила, что он стал избегать ее.
Только Наталья знала, что Катя хочет хоть что-нибудь узнать о Норкине, и одобряла ее поведение.
Внизу хлопнула дверь, и на лестнице раздались шаги. Катя поморщилась, уселась поудобнее и демонстративно уткнулась в книгу.
— Вот сюда, — слышен голос Натальи. Он ласковый и немного взволнованный. Нет, так с начальством не разговаривают. Катя захлопнула книгу.
Наталья быстро вошла в комнату и взялась за телефон.
— Что там, Натка?
— Матроса из дивизиона Норкина привезли, — бросила, не оборачиваясь, Наталья.
Некоторое время Катя сидела неподвижно, соображая, что это за матрос и как он попал сюда. Потом вдруг пришла мысль: «Раненые! Бой был!»
Катя выскочила в коридор, ворвалась в кабинет главного врача, где на диване спал дежурный, и крикнула, срывая с него одеяло:
— Раненых! Раненых привезли!
Дежурный врач еще сонно щурился, а Катя уже убежала дальше, подняла няню и даже единственного больного, скучавшего в госпитале из-за фурункула на шее. Катя всем нашла дело: дежурный врач ушел в операционную, няня побежала готовить палату, а больной матрос был оставлен дежурным у телефона.
Только отдав все эти распоряжения, которые она считала необходимыми, Катя вошла в приемную. Там сидели Ковалевская и незнакомый матрос. Его лицо болезненно морщилось. Кате стало немного стыдно за свою нервозность, но и радостно: нет раненых, не было боя!
Вскоре Иванова увели, и Катя с Ольгой остались одни. Они украдкой, с любопытством рассматривали друг друга. Катя — настороженно и с неприязнью, а Ольга — спокойно. Да это и понятно: Ольге казалось, что она нашла свое счастье, а Катя не знала этого, видела в Ольге только соперницу, может быть счастливую соперницу.
Однако желание узнать хоть что-нибудь о Норкине было так велико, что Катя не выдержала и спросила:
— О нем… вы ничего не знаете?
Ольга была счастлива сегодня и хотела сделать счастливыми всех. Она не могла и не хотела огорчать эту миловидную женщину. Ей захотелось передать другой хоть немного своего счастья, и она поспешно ответила:
— Нет… Да вы не беспокойтесь, он никому не пишет. Боёв еще нет, и не пишет, чтобы не разглашать военной тайны.
Катя оттаяла от дружеского тона, порывисто сжала руки Ольги и сказала:
— Спасибо… Большое спасибо!
Иванова оставили в госпитале. Машина снова несется по знакомой дороге. Ольга нетерпеливо покусывает губы: ей кажется, что машина еле-еле ползет.
Едва машина вошла в узкую улицу деревушки, как луч фар осветил Чигарева.
— Остановитесь! — почти крикнула Ольга.
— Ну как? — спросил Чигарев, нежно беря Ольгу под руку.
— Все в порядке, — ответила она и доверчиво оперлась на его руку. Больше не было сказано ни слова. Так молча они дошли до ее дома. Володя хотел освободить руку, остановиться, но Ольга удержала его. Вместе они и поднялись на крыльцо. Замок открылся бесшумно.
— Зайди, Володя…
Дверь закрылась за ними. Та же самая луна, что так равнодушно взирала со своей высоты на тонущего а болоте Пестикова, светила им до утренней зари.
Глава четвертая
ФЛАГ НЕ БУДЕТ СПУЩЕН
Пули гудели в листве деревьев и звонко чмокали, впиваясь в стволы. Крамарев вдруг остановился и, подминая телом ветви куста, опустился на землю. Пестиков, бежавший впереди, вернулся к нему.
— Все, точка. В обе ноги, — облизывая потрескавшиеся губы и сдерживая дыхание, проговорил Крамарев, с недоумением глядя на свои ноги, верно служившие столько лет и отказавшие в самую решительную минуту.
Пестиков перебросил на спину трофейный автомат и осторожно ощупал ноги Крамарева. Да, сомнений быть не может: одна нога сломана, а в икру другой попала пуля. Отходился по земле Крамарев…
А собачий лай, хриплый с повизгиванием, все ближе и ближе. Пестиков осмотрелся. Безгрешными невестами вокруг стояли березки. Укрыться негде.
Крамарев внимательно посмотрел на товарища, глаза его потеплели, разгладились суровые складки на лице.
— Топай, — сказал он, приподнялся на локте и протянул руку.
Собаки подвывали совсем близко. Слышался человевеческий говор. Автоматчики, казалось, начали окружать полянку.
Пестиков порывисто стиснул протянутую ладонь, обнял Крамарева и побежал на восток, пытаясь найти хотя бы слабые признаки воды. Только она одна могла скрыть его следы, сбить собак со следа и сорвать погоню.
Сзади коротко огрызнулся автомат Крамарева. В ответ затрещали немецкие автоматы. Но теперь пули не разгуливали по лесу, не приносились мимо Пестикова: они были направлены в Крамарева. Крамарев огрызнулся еще несколько раз. Потом два взрыва гранат… Минутная тишина, и снова шальные пули засвистели между деревьев. Пестиков понял, что там все кончено, Крамарев выполнил свой долг.