Страница 25 из 89
— Все свои соображения я изложил в рапорте. Если вы письменно подтвердите прежнее приказание, прошу разрешения обратиться с этим вопросом к командующему.
Если бы Норкин волновался и кричал, то Семёнов осадил бы его. Но спокойствие комдива обезоруживало. Семёнов понял, что Норкин решил довести дело до конца, и вырвал рапорт из его рук. Бегло просмотрел его, исподлобья глянул на Норкина и снова впился глазами в ровные строчки рапорта. Офицеры оживились. Кое-кто из них ободряюще подмигивал Норкину — дескать, «дай ему жизни!»
Чем больше Семёнов вдумывался в содержание рапорта, тем яснее понимал, что развивать конфликт опасно. Норкин не просто жаловался, писал не «вообще», а обоснованно докладывал о всех ошибках Семёнова. Не забыл ни «слепой» огневой позиции, ни назойливого требования отличных попаданий. Обвинительный акт был в руках Семёнова. Попади он к командующему или члену Военного Совета — говори спасибо, если только по шапке дадут! Может быть и хуже… А сознаться в ошибках, признать вину… Не таких обводил вокруг пальца! А этого молокососа обвести и бог велел!
Семёнов усмехнулся, аккуратно сложил рапорт и небрежно протянул его Норкину.
— Держи, — сказал он, улыбаясь только углами губ. — Можешь делать с ним всё, что найдешь нужным. Толково написал. Одного не учел… Горяч, горяч очень! А горячность в нашем деле — главный враг!.. Глянул ты с высоты своего воробьиного полета и зачирикал: «Караул! Нас обижают!» А о том не подумал, что каждому овощу свое время! — Семёнов многозначительно поднял палец. — Шурка!
— Точно, было.
— Тьфу, дурак! — Накопившееся раздражение нашло выход, и на адъютанта обрушился поток брани. — Слушай, а не брякай, как попугай!
Адъютант никак не мог понять своей вины и удивленно моргал глазами. А Семёнов сыпал громы и молнии, ругал и штабных офицеров, и Норкина, и начальство, которые, по его мнению, не выполняли своих-прямых обязанностей, взвалили всю тяжесть на плечи его, Семёнова, а сами отсиживаются в холодке. Наконец, капитан первого ранга немного успокоился, прошелся несколько раз по полянке и сказал, ткнув пальцем в грудь Норкина:
— То было сделано по тактическим соображениям. Каким — скоро узнаешь… Со вчерашнего дня обстановка изменилась. Это чадушко, — кивок головы на адъютанта, — видно, ещё не отправило тебе приказ, а ты и рад стараться, иолез в бутылку.
— Никуда я не полез…
— Ладно, ладно! Не такое сейчас время, чтобы к слову придираться! Это в гражданскую войну, бывало, у офицеров голубая кровь поигрывала, чуть что — в амбицию лезли. Был у нас такой случай. Я тогда еще во втором флотском экипаже служил…
— Приказ когда прикажете получить? — перебил его Норкин.
— Ага… Так вот… Обстановочку нужно разведать. Там подходы к фронту по реке, наличие сил и прочее. Сам смени позицию и замри в кустах, а парочку матросов пошли к ним в тыл зипуна пошарпать. — Норкин удивленно вскинул брови. Семёнов заметил это и продолжал уже языком циркуляров — Произвести поиск, взять языка и по исполнении вернуться на исходные позиции. О деталях договоримся. Пошли!
Полуглиссер быстро скользит по реке. Рядом с Норки-ным сидит Крамарев, за ним — Пестиков. Крамарев не отрывает глаз от речной глади, кажется, он целиком поглощен своим делом. Однако Норкин чувствует, что и тот и другой настороженно ждут, что скажет командир.
— Что приумолкли? — усмехнулся Норкин. — Знаем, — ответил Крамарев.
Пестиков вздохнул.
— Как вы можете знать? Ведь не вам говорено?
— Он на всю реку кричал. — Крамарев переложил руль, обходя торчащий из воды топляк. — Я так думаю, товарищ капитан-лейтенант… Можно высказаться?
— Говори.
— Мне идти надо. Что ни говорите, а для меня это дело привычное. Пойдет другой — вдруг завалится?
— Двоих надо.
— Он вторым, — кивнул головой Крамарев в сторону Пестикова.
— Пойдешь, Пестиков? — спросил Норкин и оглянулся, Пестиков выдержал его взгляд.
— Так точно, пойду…
После дождя ожили травы и цветы. Их дурманящий запах льется нескончаемым потоком.
— Не боитесь? — спросил Норкин после длительного молчания.
Крамарев не шелохнулся. Он словно не слышал вопроса. И вдруг, когда Норкин уже перестал думать об этом, Крамарев сказал:
— Добровольно ни за что не пошел бы.
От неожиданности Норкин так резко повернулся к Крамареву, что чуть не разбил локтем ветровое стекло.
— Ты же сам просился? Никто тебе не приказывал.
— Война приказала…
Правильно, война приказала. По ее приказу люди шли на смерть, умирали, и многоголосый вдовий плач, как тенета, опутывал землю. Не будь ее — не пошел бы Крамарев в тыл врага: ему не хочется ни убивать, ни быть убитым. Но война приказывает, и он идет…
Под вечер, сменив обычное обмундирование на солдатские брюки и гимнастерки, Крамарев с Пестиковым набросили на плечи грязно-зеленые маскировочные халаты и ушли с катеров.
Норкин предлагал им дождаться ночи, но Крамарев резонно возразил:
— Лучше засветло до передка добраться. В темноте пойдем — ноги зря навихляем, да и передовой не увидим. А ее бы желательно глазами пощупать.
Осмотр передовой ничего утешительного не дал: земля между окопами была начинена минами, опутана колючей проволокой и, что еще хуже, — каждый метр ее был изучен противником и пристрелян.
— Лесом пойдем, — решил Крамарев.
Как всегда, темнота под деревьями была гуще. Шли след в след: впереди — Крамарев, за ним — Пестиков. Шли чуть раскачиваясь, неуклюжие, громоздкие, немного похожие на медведей. И так же осторожно, как звери. У тех под лапами никогда не хрустнет сучок, не треснет сломанная ветка. Военная тропа петляла по зарослям ивняка, пересекала редкие сосновые боры, взбиралась на косогоры, тонула в болоте. Но они ни разу, не споткнулись.
На рассвете, когда на фоне посветлевшего неба стали хорошо видны темные тучи комаров, вьющихся над головами, сделали привал. Крамарев молча опустился на земли и указал Пестикову глазами на место рядом с собой. Поели и закурили.
— Что будем делать, старшина?
— Спать, — ответил Крамарев.
— Ложись, а мне не хочется.
Крамарев не заставил себя упрашивать. Он лег за упавший и полусгнивший ствол дерева, обнял автомат, закрыл лицо платком и затих. Пестиков залез в куст, прикрылся ветвями и тоже будто заснул.
Солнце пронзило лучами зеленую крышу и покрыло землю белыми пятнами. Словно прихрамывая, прилетела сорока. Она уселась на куст, в котором спрятался Пестиков. Ее заинтересовал таинственный предмет, появившийся около гниющего ствола дерева, и она долго прыгала с ветки на ветку, наклоняла голову то в ту, то в другую сторону, пытаясь рассмотреть его, готовая, чуть что, поднять шум на весь лес. Пестикова так и подмывало протянуть руку и схватить за ноги белобокую сплетницу, но он сдержался. Еще год назад он бы поступил иначе: есть возможность — почему не почудить? Теперь — даже не шелохнулся. Дружба с Крамаревым, которая началась на Дону, пошла впрок. Пестиков и сейчас помнит все подробности, помнит и как Крамарев подобрал часы и как вернул их Пестикову.
Вот и сейчас они лежат у Пестикова на ладони.
С той поры и подружились. У них стали общими патроны, хлеб и махорка. Мало говорил Крамарев, научился молчать и Пестиков: они без слов прекрасно понимали друг друга..
Вдруг сорока пронзительно застрекотала. Пестиков вздрогнул, сжал автомат и осмотрелся. На полянку выскочил молодой зайчишка. Он уселся на задние лапы, приподнял уши, пошевелил раздвоенной губой и, не обнаружив опасности, неторопливо заковылял прочь. Сорока увязалась за ним. Пестиков еще долго слышал ее надоедливую скороговорку. Потом взглянул на часы, прислушался, вылез из куста и тронул Крамарева рукой. Тот мгновенно перевернулся на живот, положил ствол автомата на сучок и выглянул из-за дерева.
— Час прошел, — пояснил Пестиков.
Крамарев встал, посмотрел на Пестикова и спросил: — Спать будешь?
— Нет.
И снова пошли, прислушиваясь к лесным шорохам, осторожно раздвигая сцепившиеся ветви и обходя гниющие стволы. На компас не смотрели — солнце указывало путь.