Страница 95 из 99
Мы разожгли костер и просидели возле него до утра, и, как только рассвело, вышли на трассу.
Бессонная ночь сказалась быстро, — глаза стали слипаться, клонило в сон, и даже холод не оказывал бодрящего воздействия. Проехав сотню километров, мы где-то посреди леса свернули с дороги, отъехали так, чтобы не было видно, кинули коврики прямо на заросшую травой лесную дорогу и заснули.
Проснулись мы одновременно от конского ржанья и топота копыт. Открыв глаза, мы увидели лошадей. Их было много. Они удивленно глядели на нас: мы легли на тропе, по которой они ходили на пастбище. Потом лошади что-то соображали и шли вокруг.
Их было, наверное несколько сотен: карие, пегие, желтые, вороные, жеребцы, кобылицы, жеребята, высокие и низкие, разных возрастов, явно породистые и работяги. Они шли и шли и, казалось, их поток никогда не закончиться. Мы глядели на них снизу вверх и видели тонкие, костистые ноги. Все это можно было принять за галлюцинацию от усталости. Потом мы сообразили: где-то рядом находился конный завод. Одна из кобылиц, услышав ржание своего жеребенка, кинулась вперед и была готова затоптать нас, но Алексей встал с коврика, взмахнул руками, и она шарахнулась в сторону. Она была прекрасна — вороная, с мускулистой лоснящейся грудью, с тонкими сухими ногами, с влажными глазами. Она волновалась и металась, пока не решилась обойти нас стороной.
Напоследок мы, словно вини-пухи, нахапали алтайского, душистого меда, который здесь продавали прямо на обочинах. Алексей на память купил алтайский камус.
Инструмент у него зазвучал сразу же — вот что значит кочевая кровь!
Где-то на краю Красноярского края нас все же догнал дождь. Да не дождь, а обвальный тропический ливень — в десяти метрах ничего не было видно. Я свернула на площадку для отдыха — переждать, но слова Алексея: «Что, слабо в ливень?», подхлестнули. А не слабо!
Колючие капли воды затекали за ворот химзащиты, перчатки мгновенно промокли.
Плевать! Алексей летел впереди, я — следом. Я не заметила, как он затормозил перед большой ямой на асфальте и проехал по краю. Я увидела её страшную пасть слишком близко и нажала на тормоза. Скорость была за восемьдесят, а асфальт — скользким. Заднее колесо заблокировало сразу, «Соло» чуть вильнул, задрожал и начал ложиться на левый бок…
Я не знаю, почему он выправился, честно, не знаю. Я до сих пор не отдаю себе отчета в том, сделала я что-нибудь для того, чтобы его выпрямить, или это было чудо? Он выпрямился, но только для того, чтобы сразу завалиться на правую сторону. Переднее колесо снова летело прямо, а заднее наклонилось и шло почти перпендикулярно дороге.
И снова он выправился, как будто бы сам, без всякой посторонней помощи. А может, помощь все же была? Может, там, наверху, я была кому-то небезразлична? Когда мы остановились, я рассказала все Алексею, но, кажется, он мне не поверил.
Перед деревней Степаново мы увидели табличку, словно нарисованную рукой первоклассника: «Объезд». Вместе с машинами свернули, по колдобинам проехали глухое Степаново, миновали переезд. Оказалось, дальше — родной, раскисший от ливня, размешанный фурами чернозем. В пределах видимости уже буксовали несколько машин. Алексей сел на «Соло» и уехал на разведку, я заговорила с работниками переезда. Они рассказали, что на трассе уже третий день ремонтируют основной переезд, — кладут бетонные шпалы. Пока стояла хорошая погода, проблем не было, а сейчас, после ливня, все шесть километров объезда забиты буксующими фурами.
— Не проедете, бесполезно. Ночуйте здесь, завтра переезд откроют.
Вернувшийся Алексей не смог заехать обратно на пригорок — мне пришлось помогать.
На глинистой жиже разъезжались ноги.
Мы решили сгонять на переезд, посмотреть, что там. Переезд усердно ремонтировали: длинная очередь фур и легковушек убедила нас в том, что здесь не переехать.
Автомобилю, но не нам. Алексей договорился с рабочими, отдал им бутылку водки, которую мы купили в альплагере на Актру, и «Соло» через переезд перетащили вместе с Алексеем. Знали бы работяги, откуда бутылка!
Я осталась с мотоциклом, а Алексей поехал обратно, — Гиперболоиду после бамовской трассы объезд нипочем. Почти час мне пришлось под дождем наблюдать за автомобилистами. Сотни людей вынуждены были возится в грязи, вытаскивая свои засевшие машины. За полтора часа с другой стороны выехали всего два автомобиля — «Тойота» и «Москвич». Все остальные матерились, крыли железнодорожное начальство и понимали, что придется ночевать на переезде. Гаишиники охрипли, наводя порядок.
Из «Жигулей», которые вытащил из грязи обратно на дорогу трактор, вышла старуха — босые ноги были по колено в грязи, подол легкого, белого платья испачкан — наверное, она толкала машину, за рулем которой сидела девушка, на заднем сидении виднелась белокурая головка маленькой девчушки.
— Чтоб вам пусто было, иродам! — с отчаянием кричала старуха, стараясь вытереть ноги о траву. — У меня ребенок больной, с температурой! Что ж вы делаете? А мне-то что теперь делать?
Честное слово, она мне почему-то напомнила фильмы о немецкой оккупации — босая, простоволосая, отчаянная. Но там все же можно понять — немцы, чужие, враги. А тут — наши, родные, русские… За что?
Алексей проехал объезд быстро. Он «переобул» «Урал» в резину повышенной проходимости и ринулся в грязь. «Посадил» мотоцикл быстро, помогать было некому,
— «иномарочники» в тапочках и сандалиях сидели по машинам, вылазить в грязь боялись, буксовали и чего-то ждали. Дорогу победила дружба, — к Алексею подошли мужики с какого-то УАЗика: «Давай мы тебя вытащим, а ты нам поможешь». Так и сделали. Дальше было еще проще, нашелся попутчик: «Я тебя толкаю, а ты меня до деревни подбросишь». Так, по траве и кустам, где юзом, где боком и выехал Алексей на трассу.
То, что переезд закрыт, оказалось нам на руку — трасса до самого Ангарска была пустынной, — ни отпускников, ни дальнобойщиков — лафа! Но это не помогло мне преодолеть глину где-то под Разгоном. Я вымазалась в ней по уши и перемазала не только свой мотоцикл, но и «Урал» с коляской — Алексей пересадил меня на него, когда понял, что иначе я буду падать всю дорогу.
В Тулун приехали вечером. Пораскинули мозгами: до дома триста восемьдесят километров, мы промокли до нитки, ночевать в палатке неохота, а охота домой.
Если не доедем засветло — поедем ночью, решали мы и поехали.
В темноте было видно только задний фонарь Гиперболоида да боковую разметку дороги. Больше ничего. Дождь то прекращался, то начинался снова, — уставшие руки было невозможно оторвать от руля, мокрые перчатки соскальзывали с рычагов. Все казалось чужим, незнакомым. Когда сзади нагоняли машины, моя тень танцевала впереди на асфальте, словно охваченный молитвенным экстазом дервиш. Огоньки катафотов на ограждениях светлячками разлетались в стороны, по обочинам метались тени. Сперва мы останавливались каждый час. Потом — каждые полчаса.
Усолье-Сибирское я силилась узнать в темноте, но так и не узнала. Незнакомые улицы, красивые дома… Это что за замок? И почему на нем написано: «Пельмени»?
После Усолья сделали последнюю остановку, и, как оказалось, зря — я еле съехала с места от усталости, сперва мотоцикл долго мотало по обочине, потом по полосе, руки не слушались. А потом я кажется, все же уснула, а проснулась от того, что поняла, что мотоцикл не вписывается в поворот — это был поворот перед Тельмой.
Через пелену сна я все же смогла сбросить скорость и сильнее наклонить «Урал» на бок… Последние километры проехали в тумане.
Ангарск встретил нас аварией — перед мостом через Китой произошло лобовое столкновение «Москвича» и УАЗа. На обочине стояла машина ДПС, на осевой валялся хлам и куча битого стекла. Мы сбавили и без того невысокую скорость, Алексей оглянулся.
— Да, сволочь! Смотри! Смотри! — страшным, сорванным голосом завопил кто-то пьяный с обочины.