Страница 81 из 99
В этом месте Баргузин был шириной в двадцать — двадцать пять метров. Снова получалось, что для вездехода это не препятствие, а вот для мотоцикла — настоящая преграда.
И опять я наблюдала одну и ту же картину. Теперь я знаю, что замерзнуть в тайге — проще простого. Будаев смотрит вдаль, а все остальные, продрогшие и промокшие, сгрудились на берегу у импровизированного костра, который и разожгли-то не они, а Вася, который, видно, замерз больше всех. Минуты шли и шли, но никто ничего не делал. Вася подкидывал в костер все, что попадалось под руку, а Андрей, Олег, Женька, Юрка и даже Будаев смотрели на пламя и молчали. Я глядела на них, и у меня крепло устойчивое убеждение, что если им ничего не говорить и ничего самому не делать, то они так и замерзнут здесь, под дождем и ветром. Такой костер от пневмонии не спасет…
Над суровым Баргузином снова собирались тучи, в воздухе висела морось, было очень холодно и очень тоскливо.
И тогда я стала дергать Алексея за рукав.
— Слушай, надо что-то делать. Или переправляться или еще что-то соображать.
Стоять нельзя… — прошептала ему я.
— Спартак, там с дороги я видел вроде вагончики стоят, давай с Женькой слетаю, посмотрю, — сказал Алексей, кивнул Женьке, но тот зашевелился лишь тогда, когда получил согласный кивок от Будаева.
Они завели мотоциклы и поехали. И снова все молчали, стояли и смотрели на пламя костра. Над поймой реки висел неумолчный рокот черной воды, ветер иногда задувал сильнее прежнего, и пламя рвалось, да еще редко кто переступал с ноги на ногу, и под подошвой перекатывался камень. А в остальном было тихо, даже дождь бесшумно мочил каменистый берег. Низкие тучи волочили свои животы почти по нашим головам…
И куда-то вдаль уходила молчаливая поросшая низкими кустиками темно-зеленая равнина…
Когда вернулся Женька, на заднем сидении которого сидел Алексей, картина мало изменилась, разве что пришел бродивший где-то по берегу Валентин. Алексей весело соскочил с заднего сиденья, махнул мне рукой и стал заводить Щенка.
— Садись назад, поехали!
— Что там?
— Там? Там отличный вагончик! Вот такая буржуйка! Поехали греться.
Я посмотрела на всех. Они даже не отреагировали. Их всех словно то ли парализовало, то ли загипнотизировало. Или они были в каком-то трансе? Или они боятся пропустить машину? Что-то мне говорило, что машины нам не дождаться. Я села, и мы поехали. Мы вернулись немного по дороге, а потом свернули под горку к желтому вагончику, видневшемуся отсюда. Нам не удалось до него добраться — дорогу снова перегородила маленькая, но глубокая речушка. Возле брода уже стоял Гиперболоид. Алексей спрыгнул с мотоцикла, и чуть ли не на руках перенес меня на ту сторону, быстро перетаскал через речушку вещи.
— Неси в вагон! Занимай место! А мотики пусть здесь останутся, кому они здесь нужны…
Пока я таскала вещи, на дороге появился Женька. Он остановился, поддернул болотники и потащил через брод спальник.
— А они что? — спросила я его.
— А ничё, стоят! — он пожал плечами и побежал к вагончику мимо меня.
Вагончик был сделан из старого фургона, — окна заварены металлом, а кое-где просто заложены фанерой. Прямо напротив двери стояла печка, сделанная из половинки двухсотлитровой металлической бочки, а в глубине были разобранные палати — остов был, а вот доски кто-то сжег в печи. Я выглянула наружу — сразу перед дверями вагончика начинался песчаный, срытый наполовину холм — видать, здесь тоже что-то строили, может быть, хотели спрямить дорогу? А может это не холм вовсе, а насыпь?
Вскоре к нам присоединился Будаев с Юркой. Он услал Женьку и сына искать доски для полатей и дрова для печи.
— А что остальные? — спросила я. — Их же позвать сюда надо…
Он равнодушно пожал плечами.
— А как хотят, так пусть и делают…
Я вышла наружу и пошла к речке — там Алексей уже возился с мотоциклами — проверял масло. Удивительно, но мой Щенок перестал его есть, а вот Гиперболоиду нужно было регулярно подливать.
— Леш, а что, может, остальных позвать?
— Да я их звал, не идут, стоят, как бараны, на ветру! Я не знаю, что с ними делать! — он посмотрел на меня и помедлил, — Может, еще раз съездить? Околеют ведь!
— Наверное, надо.
Так, с грехом пополам нам все-таки удалось затащить в вагончик и Андрея, и Олега, и журналистов. Женька с Юркой где-то наверху нашли еще один такой же вагончик, и там оказались неразобранными большие нары и деревянные полы. Парни перетаскали доски вниз, и через десять минут в буржуйке яростно гудел огонь, вагончик нагревался, а мы стелили нары.
— Странное здесь место, — улыбаясь, рассказал довольный Женька, — там знаете, что еще нашли? Станок токарный, ржавый весь и педальную детскую машинку… Что здесь было?
Об этом можно было только гадать…
Весь день мы посвятили отдыху. Мы натянули веревки под потолком, сушили промокшие вещи, стирали в речке бельишко и носки, возле печки подсушивали спальники и одеяла. Как-то вдруг неожиданно выяснилось, что продуктов осталось мало, и мы уже съели последний хлеб. Ну, тут уж я была ни в чем не виновата — надо было с самого начала назначить ответственного за кухню. А то жрали в три глотки, пока стояли на Баргузине… А теперь придется пояски потуже затянуть.
Наверное, тут была вина Мецкевича, который, видимо, даже не предполагал, что дорога может быть такой тяжелой, но только никто, даже Будаев, не решился его в этом упрекнуть. Я, честное слово, порадовалась, что за продукты отвечала не я…
Спать легли рано, видимо, в самом деле, закончилась водка. Журналисты решили ночевать в палатке, наверное, запашок в вагончике их не устроил. А может, у них еще оставался спирт. Я не расстроилась по этому поводу — на полатях было тесно.
Мне досталось место возле стены, и через час меня притиснули к ней так, что даже шевельнуться было нельзя, однако тут было тепло, и даже громкий Женькин храп не помешал мне выспаться — я просто поглубже натянула на уши старенький петушок и уснула…
А на следующий день я разругалась с мужиками окончательно. Нет, не так: я с ними не ругалась, это они разругались со мной, по причине испорченной ухи. Мужчины вообще относятся к еде несколько иначе, чем женщины, а уж что касается ухи!.. Тут им вообще нет равных. Дело в том, что накануне вечером Олег поставил на Баргузине сети, а утром их снял. Улов был невелик — два полуторакилограммовых ленка с пятнистыми змеиными боками. Ленки были отложены для ухи, которая означала некое священнодействие. Ну, это они так думали. Меня об этом никто не предупредил.
Сначала на реке наладили переправу — построили по «проекту» Алексея плот из камер и досточек, позаимствованных на полатях. К плоту привязали две веревки.
Рослые журналисты перетолкали плот на ту сторону, — и даже им вода доходила почти до груди, — и переправа была налажена — её устроили по типу маятника.
Заводили плот повыше, нагружали его, с веревками бежали по берегу, придерживая, чтобы не перевернуло, течением плот сносило вниз, к другому берегу. Там его разгружали, перетаскивали сюда, и все повторялось. Беда была только в том, что плот был маленьким, и мотоциклы пришлось разбирать — коляски переправляли отдельно, вещи — отдельно. Переправили на тот берег и меня. Женька следил за костром, а я должна была варить уху. Уха — это просто! — решила я, — Это рыба, картошка и рис!
Плоский берег зарос кустами черники, а уж ручейника здесь было! Можно было всю рыбу накормить! Эти крупные и неприятные на вид насекомые вспархивали из-под ног и все время норовили сесть на лицо. Я отмахивалась от них, как могла, но они все равно лезли — слишком много их здесь было.
— Сколько риса класть? — крикнула я мужикам.
— Кружку! — послышалось в ответ.
Кружку так кружку. Честно говоря, голова моя была занята другим — она переваривала все, что случилось за последние дни и даже за последние часы. Одним глазом я следила за Алексеем. Вторым — за мотоциклами. Так что за ухой следить было некогда. В общем-то, это было мучение — костер не горел, дрова были сырыми, вода не закипала, а сопливая рыба норовила выскользнуть из рук и уплыть по Баргузину. Я зажимала её в руках из последних сил, ведь если бы её упустила, меня бы сожрали вместо рыбы!