Страница 22 из 99
Вот и сейчас все стоят и ждут. Дребезжащий звук пинков по стартеру плывет над притихшим болотом, снова становится слышно, как пищат комары. Будаев тихо матерится. Он кроет дорогу, кроет погоду, достается и Андрею. Наконец, кик «схватывает», мотоцикл заводится, и все снова впрягаются в работу. Я иду вперед, смотреть очередную «ванну». Все не так уж страшно, зря стращали нас водители, впрочем, здесь можно хорошо «встрять» на КАМАЗе. Лебедкой зацепиться не за что. Даже самая высокая лиственница не удержит даже легковушку, — деревья здесь тонкие, болезненные, да и есть от чего: из последних сил держаться они корнями за скалу, за камень, слой земли совсем тонкий, а там, где он есть, — насквозь пропитан водой. Нам проще, чем водителям грузовиков, — мы можем тащить мотоциклы на руках. …Самое сложное остается напоследок, здесь болото изрезано следами грузовых автомобилей. Каждый раз они ищут новое место, чтобы проехать. Дважды пройти по одной колее невозможно, — провалишься. Здесь вязну даже я, а сколько во мне весу?
Пятьдесят семь кило, не больше! А в начале было шестьдесят три… В колеях стоит вода, я проваливаюсь даже стоя рядом с ними, на бровке. Ой, мамочки…
— Давай-давай! — Алексей гонит одиночку вперед, почти не глядя, без разведки.
Мотоцикл заваливается на бок, я бегу, цепляясь ногами за траву, помогаю поднять «Урал», Алексей заводит мотоцикл, проезжает еще метров пять и засаживает его в жидкую тину передним колесом. Он слазит с мотоцикла и, оскальзываясь, встает на бровку. За мотоцикл можно не волноваться, — он настолько увяз в грязи, что стоит и не падает. Я пытаюсь вразумить Алексея, но это бесполезно. Он ненавидящими глазами смотрит назад, в них — полное отсутствие надежды.
— Позвать? Позвать, Лёш?
— Дава-ай! — хрипит он, подскакивает к «Уралу» и рвет руль вверх.
Одиночка не двигается. Алексей беспомощно топчется, потом снова командует.
— Заднее… Освободим заднее. Тащи! Давай!
Мы с разных сторон беремся за бугель, я стараюсь подцепить маятник, утонувший в жиже, руки скользят. Мы тянем вверх изо всех сил, и я отчетливо слышу, как трещат жилы. Мы почти валимся на кочки от усталости, сидим на корточках, упершись в небольшие сухие островки руками, отдыхаем. Звук мотоциклов приближается, Алексей, снова глянув назад, умоляет:
— Давай, еще раз, еще попробуем!
И мы рвем «Урал» из грязи еще раз, и заднее колесо все же приподнимается, но это — не самое тяжелое, — самое тяжелое это то, что его нужно переместить еще и вбок.
Но грязь держит почище цемента. Колесо с чавканьем снова погружается в болото, брызги летят в лицо. Алексей сидит на корточках у мотоцикла, и смотрит перед собой.
— Ладно, иди, — прогоняет он меня. — Иди вон, на дорогу, без тебя вытащим.
Я ухожу с чувством вины за то, что ничем не могу помочь, — мотоцикл весит больше нас обоих в два раза. Да нет, уже больше… С таким же успехом мы могли бы стараться вырвать из земли дайку*. Результат, во всяком случае, был бы одинаковый.
От «ванн» прогоняют не только меня, прогоняют и Юрку. Юрка не разговаривает со мной, он зорко смотрит за отцом. Мы вдвоем, но не вместе, торчим на дороге, кормим комаров. Когда мне это надоедает, я развожу маленький костерок из щепочек и сухого мха. Странно, но сухого мха полно на этом болоте. Дымок окутывает меня невесомым облаком, которое поднимается вверх и быстро развеивается. Мне приходится снова и снова подкидывать в огонь мох и траву. Юрка уходит в лесок, но, буквально через минуту выскакивает обратно. Его лицо мертвенно бледно, он широкими глазами смотрит на подбежавшего отца. Он наступил на зайчонка. Да, я его понимаю, здесь может до смерти напугать все, что угодно, даже зайчонок.
Вадим припадает к ручью, бегущему прямо по дороге, и пьет из него, как волк. Не знаю, почему, но мне неприятно на него смотреть.
Наконец, все мотоциклы в сборе, парни отдыхают. Будаев раздает каждому по сухарю.
Я кусаю железный сухарь и жую. Слюны нет, а сухарь на вкус такой же, как и на вид, — отдает железом. Я даже есть не хочу, без еды как-то легче. Вот только вкус во рту омерзительный и голова болит.
Мы едем и едем, и едем. Нам то приходится ждать Андрея и его «зауросивший» мотоцикл, то ломается кто-нибудь из парней, то дорогу пересекает река. Слава Богу, здесь нет глубоких речек, каменистые русла ненадолго задерживают группу. К вечеру становится даже жарко, а мне, в черной куртке и в черном шлеме и вовсе — невмоготу. На одном из бродов группа уходит вперед, остаемся только мы с Алексеем и Будаев. Алексей смотрит на меня, сует руку в карман кителя и вытаскивает серый от грязи платок.
— Возьми.
Оказывается, у меня носом идет кровь. Я ложусь на спину прямо на камни, прижимаю намоченный в ледяной воде платок ко лбу, шмыгаю носом. Будаев смотрит на меня и с укором качает головой, сетуя на очередную задержку.
Через пять минут я на ногах…
Надо ехать. Надо.
На ночевку мы останавливаемся перед неприветливой шумной рекой. Она течет под уклон из глухого медвежьего угла и отличается от тех небольших ясных речек, которые мы штурмовали весь день. Здесь тихо и сумрачно, русло реки загромождено топляком, его гладкие скелеты белеют в подступающих сумерках. Кругом стоит и чего-то ждет тайга. Будаев съезжает вправо от дороги, — здесь отсыпанная гравием, ровная, как тарелка, площадка. С одной стороны её огораживают разросшиеся прибрежные кусты, с другой — огромная куча гравия. Это даже не куча, это целый холм. Сколько лет прошло с той поры, когда его насыпали? Почти семьдесят. Но до сих пор это место не заросло, до сих пор раны, нанесенные тайге, живы. Темнеет так быстро, что я уже ничего не могу рассмотреть. Небо затянуто низкими черно-лиловыми тучами. Я выбираю место, и мы снова торопливо раскидываем палатку. Меня пугает близость кустов.
— Пожалуйста, Алеша, пожалуйста, давай поставим одиночку с той стороны… — прошу я, боясь, как бы он не отказал, — он слишком устал, чтобы исполнять мои прихоти.
Но, видимо, ругаться со мной у него тоже нет сил, и мы вдвоем перекатываем одиночку. Теперь палатка стоит между мотоциклами.
— Мыться пойдешь? — спрашивает он, я киваю в ответ, скидываю лишнюю одежду, беру полотенце.
Мы не мылись уже много дней. Запах невыносимый. Алексей достает из коляски котелок.
— Нет, я х…ею! — раздается возмущенный рев, когда мы направляемся к броду. — Я, б…ть, тут жратву варить буду, а эта везде мыться будет!
Я замираю на месте, какое-то время уходит на то, чтобы понять, что он сказал «везде», а не совсем другое слово. Алексей берет меня под локоть, это движение защиты и, одновременно, сдерживания. Он молчит, но всем своим видом приказывает мне не лезть в свару, которую затевает Вадим Мецкевич. На мгновение на площадке становится тихо, лишь слышен грохот реки за кустами, шорох листвы и шелест ветра в ветвях ближайших деревьев. Я не вижу отсюда ни выражения лица Мецкевича, ни выражение лиц Будаева, Юрки и остальных. Мецкевич стоит, широко расставив ноги, руки упираются в пояс, концы завязанного на голове цветистого платка-банданы пиратски развеваются на ветру. Он готов к бою. К бою со мной. Ему нужна только команда Будаева. Но Будаев молчит. Мгновение, когда можно было кинуться в драку, проходит. Значит, можно идти. Под ногами Алексея хрустит галька, он так же молча увлекает меня к реке, я тащусь следом. Мы уходим довольно далеко по другому берегу, так что лагеря совсем не видно. В сумерках нас обступают лунно-белые стволы осин.
Я зачерпываю в котелок холодной воды, быстро скидываю с себя всю одежду, и проливаю на себя, от холода тело покрывается крупными мурашками. Я смываю с себя пот вместе с комарами, которые моментально облепляют тело.
— Да давай быстрее, чё возисся? — шипит Алексей, когда он волнуется, то невольно переходит на забайкальский говорок. Он чутко всматривается и вслушивается в сторону лагеря, не идет ли кто.
Ну, это уже чересчур! Что они, совсем, что ли, спятили? Я не верю в это, но все же одеваюсь быстро, не вытираясь. Потом наступает очередь Алексея. Я поливаю ему на облепленную комарами спину, ежусь от новых укусов. Нет, так все же легче, чем не мыться, хоть бодрость какую-то чувствуешь… Ну, хоть ненадолго. Чтобы хватило сил вернуться в лагерь и лечь спать.