Страница 2 из 81
Но здесь такой дороги не наблюдалось.
Впрочем, на это обстоятельство Сопов внимания сразу не обратил. Больше всего ему хотелось поесть и выспаться по-человечески. Да и дело шло к вечеру, надо как-то определяться к ночлегу. Так что деревенька по всем статьям пришлась как нельзя кстати.
Правда, выглядела она пустынной. У Клавдия Симеоновича даже сердце кольнуло – а ну как заброшенная? Да нет, непохоже. Вон, занавеска на окошке полощется, где-то скрипит колодезный ворот. Правда, в остальном тишина – даже собаки не брешут. Ну да у всякого монастыря свой уклад.
Пока шел по дороге, пока озирался, разглядывая дворы, времени заметно прошло. С полчаса, а может, и того более. И ни души!
Это все же смущало.
И тут титулярный советник услышал пение. Сперва решил – почудилось. А потом разобрал: точно, поют. Только слов не понять. Словно и не по-русски. Только откуда здесь иноземной речи-то взяться?
Пока Клавдий Симеонович размышлял над этим открытием, приключилось еще кое-что: из-за плетня (заборов тут не водилось, только невысокие плетеные оградки) вывернулось существо ростком в полсажени. Возрастом совсем невеликое: годков шесть от силы. Лицо засеяно конопушками, словно подсолнух – семечками.
– Эй, оголец! – позвал обрадованный Клавдий Симеонович. – А ну, приспей к дяде!
Но он напрасно старался: ни просторечное «оголец», ни придвинутое к фольклору «приспей» не оказали ровно никакого воздействия. Существо настороженно зыркнуло, утерло рукавом нос. А когда Клавдий Симеонович шагнул ближе – тут же развернулось, с очевидным намерением задать стрекача. При этом на затылке обнаружились две косички – баранками.
– Эй, девчурка!.. – снова воззвал Сопов. Но та его не послушала, скрылась за каким-то плетнем. Словно и не было ее тут.
Клавдий Симеонович решил, что с него довольно. Хватит миндальничать, бездомной собачонкой по дворам мотаться. Надобно к старосте. Пришел, дескать, к вам человек – так помогите, чем можете. Накормите-обогрейте. А христарадничать заставлять – грех. За это, как говорится, можно и съездить кое-кого – в Харьковскую губернию, Зубцовского уезда, в город Рыльск, в Рожественский приход. Точнее – по личности засветить, так-то.
Очень даже невредно бывает. Отечественный пейзан такое обращение только и понимает. Однако вопрос: как найти старосту? Объявлений не наблюдается. И спросить не у кого.
Постучался Сопов в один дом, другой, третий. Никого. И вот еще диво какое: двери-то все на замках! К створкам пришиты железные полосы, а на них – висячие замки, да таких размеров, что города запирать впору. Для русской деревни обычай вовсе не характерный – об этом даже столичный житель Клавдий Симеонович Сопов был немало наслышан.
Выручила профессиональная наблюдательность: титулярный советник вспомнил, куда скрылась девчурка, двинулся в ту сторону и отыскал-таки ее избу. Та – на счастье – оказалась незапертой. Возле здоровенной печи с огромным подом, на которой были грудою свалены какие-то тряпки, хлопотала хозяйка. Ворочала что-то длиннющим ухватом. Баба была еще молодая – это Клавдий Симеонович по ногам сразу определил. Подол юбки-то был подоткнут, да высоко, над коленом. Видать, пол только что отскребала – вон, еще пятна не высохли, да в воздухе средь дымного да горелого явственно пробивается влажный древесный дух.
Клавдий Симеонович вошел чинно, поздоровался. Перехватил саквояж, стиснул его под мышкой, а освободившейся рукой редкую шевелюру пригладил.
Баба повернулась, отставила ухват в сторону. Подбоченилась и уставилась молча – глаза в глаза. Ни вам «здравствуйте», ни «к кому будете». Немые они здесь все, что ли?
От такого приема Сопов насупился. Спросил хмуро:
– Скажи-ка, где мне найти старосту?
– А чего искать-то? – ответила баба. – Он тебя сам найдет. Не сумлевайся.
– Вот как? Ну ладно. Подождем. Кстати, я бы перекусил с дороги…
– Ишь, какой быстрый! «Перекусил бы!» – передразнила хозяйка. – И отколь ты такой взялся?
– Путешествую, – важно сказал Сопов. – Пароходом. Да вот заблудился, никак не найду дороги…
Он замолчал, поняв, что несет полную чушь.
Баба хихикнула.
– Пу-те-шествуешь? Пароходом? – переспросила она. – Вона куда, значит, теперь пароходы-то заезжают!
Аккурат в самую чащу. Ну, чудно! – И захихикала, прикрыв губы концами платка.
Сопов занервничал:
– Пароход, конечно, сюда не заехал. То есть не заплыл. Он вообще утонул. Но я вот спасся, выплыл. Вместе с одним спутником. И потом…
Он снова умолк, не зная, стоит ли говорить о генерале. Подумал и решил, что – не стоит.
– Потом долго шел вдоль реки. Измучился. И прямо скажу – оголодал. Мне бы…
Но просьбу свою Клавдий Симеонович вымолвить не успел: раздался вдруг протяжный кошачий вопль. А потом прикрывавшая корзину (которую Сопов по-прежнему держал в руке) ткань внезапно зашевелилась.
Хозяйка отшатнулась, нашарила рукою ухват. Под лавкой возле окна тревожно захныкала девочка. А из-под груды тряпья на печи выглянуло сморщенное старушечье лицо.
Бабка испуганно посмотрела на Клавдия Симеоновича – и закрестилась, запричитала.
– Тихо! Цыц у меня! – зашипел Клавдий Симеонович, пытаясь рукой убрать кота обратно в корзину. Но тот не дался, вывернулся из-под пальцев и глянул вокруг с любопытством.
Баба расхохоталась:
– Ой, не могу! Это и есть твой товарищ? С ним ты в Сунгари-то купался?
– Да, – осторожно ответил Сопов, чувствуя, что ситуация меняется на глазах. – И не только купался. Мы с ним много чего повидали…
Не прошло и часа, как титулярный советник сидел за столом, кушал перловую кашу, щедро сдобренную сливочным маслом. С огромною мискою щей к тому времени он уж разделался и теперь боролся с сытой отрыжкой, деликатно прикрываясь ладонью.
– Ну что, странничек, отвел душу-то? – спросила хозяйка. Она сидела напротив, в извечной бабьей позе, подперев подбородок рукой. – Ишь, изголодался. Поди, давно домашнего не едал.
– Давно, – совершенно искренне ответил Клавдий Симеонович. – Очень давно, соскучился. Вот на пароходе, по слухам, неплохо готовили…
– Будет тебе! – Хозяйка махнула рукой. – Заладил: пароход, пароход! Нешто я его не видала? Здоровый такой, колёсьями по воде хлопает. И катаются там господа чистые, сытые. Не тебе чета. Вот я тебе что скажу – коли надумал скрытничать, так поступай с разумением. А так каждому враз понятно, что не был ты ни на каком пароходе. Пешим досюда добрался, как все. Чай, не первый…
– В каком это смысле – не первый?
– В том самом. Нынче многие за благостью в лес подаются. Да не все находят. Тебе вот свезло – вышел аккурат куда и задумал. Но… – тут хозяйка вздохнула, – лучше бы уж дома сидел.
Клавдий Симеонович, окончательно сбитый с толку, промолчал.
Хозяйка тоже больше ничего не сказала. Посидела, словно бы пригорюнившись, потом встала и принялась собирать посуду. Несколько раз глянула на Клавдия Симеоновича – не то жалостливо, не то осуждающе.
Но титулярный советник слишком устал и проголодался, чтобы всерьез обеспокоиться ее молчаливостью.
Вскоре, отдохнувший и сытый, он сидел у окошка, глядел на закат и мысленно улыбался. Кот Зигмунд, задрав хвост, шастал себе по избе – обнюхивал углы, совал морду под лавки. Одним словом, знакомился. И то сказать – насиделся в корзине.
Докторский саквояж Клавдий Симеонович пристроил у самых ног. Не то чтоб покражи боялся – кому они тут нужны-то, записки ученые? А все ж опасался, что толстые тетрадки, если не углядеть, на растопку пойдут.
Вскоре он остался в избе один – если не считать бабки, вновь накрывшейся тряпками и почивавшей. Хозяйка, закончив хлопоты, сменила платок с красного на белый, одернула юбку и вышла с крыльца, сказав перед тем, что скоро вернется. Конопатая девочка увязалась за ней. Выскочила, прикрыла дверь, да неплотно: ветер ее распахнул, да и пошел гулять вдоль-поперек по горнице. Сдул со стола хлебные крошки, закинул под самый потолок занавесь, раскачал на стенах картинки.