Страница 20 из 28
Когда моя распухшая голова стала всего только в шесть или семь раз больше обычного и я вышел к завтраку с опозданием не больше чем на двадцать или двадцать два часа, она все еще улыбалась, и - господи, какое блаженство! - не раскрывала свою пасть, и не заговаривала о спасении души, ну, я и решил, что я в безопасности, и только когда я встал, шатаясь, из-за стола и решил поехать в контору, если удастся вспомнить, где я оставил вечером машину,- тут Мэми улыбнулась еще ослепительнее, чем обычно, и сказала своим милым, любезным, ледяным голосом, словно из холодильника:
«Пожалуйста, Лоу, присядь на минутку. Я хочу тебе кое-что сказать».
Ну -
Тут я решил погибнуть с честью, я попробовал взять баррикаду с налета, как Дуглас Фербенкс. «Знаю, что ты хочешь сказать, - выпаливаю.- Хочешь сказать, вчера я нализался. Но это не ново. До того уже старо и всем известно, что попало в задачник для шестого класса. И потом вот что, - говорю, - тут не только моя вина. Мы пили у Джо богомерзкую самогонку. Будь это просто виски, все бы обошлось».
«Ты был просто отвратителен, - говорит она. - Если б мои бедные родители не отошли в лучший мир и если б сестра Эдна не стала такой отчаянной теософкой, что с ней невозможно жить, я бы ушла от тебя еще до зари, даю слово».
Тут я разозлился. Я не такой уж вспыльчивый, сам знаешь, но после двадцати лет совместной жизни все эти угрозы насчет ухода немного надоедают.
«Вот и чудно, - говорю. - Ты всегда уверяла, что знаешь толк в нарядах. Буду рад сбагрить тебя фирме «Бенсон, Хенли и Кох» - может, они поставят тебя продавщицей в отдел женского платья, тогда тебе больше не придется жить с такой гориллой, как я».
А она в ответ: хорошо, видит бог, она согласна! Ну, мы еще повздорили, потом я попросил прощения, а она сказала, что не хотела меня обидеть, и мы оба занялись своими делами.
«Но все равно, - говорит,-я не потерплю в доме этой собаки. Ты совсем не считаешься с моими чувствами. Столько толкуешь о своих добрых старых друзьях, вроде этого ужасного Джо Минчина, но ни на минуту не задумаешься, что мне нужно или что мне нравится. Даже не знаешь, что значит слово «заботливость».
«Хорошо, посмотрю в словаре, - отвечаю. - Да вот, кстати, о заботливости. Вчера вечером перед уходом я обнаружил, что ты брала мою безопасную бритву и не вымыла ее; я так спешил, а тебе и горя мало. Бог мой, - говорю, - когда я был мальчишкой, у мужчин были собственные свитеры - ни жена, ни сестра их преспокойно не надевали, - и собственные бритвы, и свои парикмахерские».
«Да, и свои кабаки - они и сейчас твои, - напустилась она на меня. - И ты еще говоришь «не позаботилась»! Тебе не только нет дела до меня, когда ты так напиваешься, и до детей - хорошенький пример подаешь им, но ты пренебрегаешь также церковью и религией».
«Ну да, я ведь всего только церковный староста», - отвечаю. Знаешь, с сарказмом.
«Да, и ты отлично знаешь, почему принял эту должность: она поднимает тебя в глазах религиозных людей. Каждое воскресенье, если только удается, ты увиливаешь от службы и идешь играть в гольф. Вот и в то утро, когда проповедь читал д-р Хикенлупер из Центральной Методистской, когда бедный д-р Эдварде болел и не мог прочесть ее сам -»
«Болел? - говорю. - Он был здоров, как бык. Только слегка охрип после лекционной поездки, молол языком во всех женских клубах, чтоб зашибить лишнюю деньгу, нет чтобы остаться дома и исполнять свои обязанности».
«Все это к делу не относится,- говорит она, - все равно, вместо того, чтобы, как полагалось, слушать д-ра Хикенлупера, ты и еще несколько старост прохлаждались в приемной при церкви».
«В этом есть доля правды, - говорю. - Хикенлупер - прекрасный человек. Он горой за благотворительность - если какой-нибудь богатей даст на нее денег. Наверно, он в жизни своей не курил и не пробовал спиртного. Он делает честь методистскому духовенству. Правда, он орет на жену и детей и без конца пилит секретаршу, но ведь не станешь упрекать человека, занятого божьим делом, за некоторую раздражительность. Одна только беда с этим святым - мир не видел такого беззастенчивого и упорного лгуна.
Я сам слышал, как он выдавал за собственные переживания то, о чем прочитал в книгах: я заглядывал в эти книги. А одну историю рассказал нам священник Эдварде. Кажется, встречает его Хикенлупер как-то в понедельник утром у нашей церкви и говорит: «Знаете, д-р Эдварде, мой зять был вчера на вашей проповеди и говорит, что ничего лучше сроду не слышал».
«Очень приятно, - отвечает д-р Эдварде, - но как раз вчера я проповеди не читал».
«Наверно, я просто глупый болтун, - говорю я Мэми, - и в общем-то самый заурядный бизнесмен, а Хикенлупер выступает на собраниях Шатоквы, в колледжах и на методистских собраниях, пишет статьи и милые книжки о том, в каких он теплых отношениях с богом и закатами, но если б этот святой лжец только знал, что о нем думают простые, незаметные деловые люди вроде меня и как они между собой отзываются о нем, он бы убрался потихоньку в пустыню и не открыл бы больше рта!»
Ну, тут Мэми просто вышла из себя - и не думай, Уолт, что она меня слушала и не перебивала. А про этого Хикенлупера я тебе не соврал - с виду он чемпион по боксу, глотка такая, что может выкрикивать номера в цирке, и лжет, как политикан, - и все так и есть, и она это знает. Я и сам могу присочинить, но чтоб так безбожно врать! Но Мэми втайне им восхищается, наверно, потому, что он широкоплечий и сильный, целует детей и шутит с девушками. И уж тут она разошлась и чего только не наплела - эх!
Говорит, это я научил Робби курить. И сам я никогда не пользуюсь пепельницей, стряхиваю пепел куда попало - боюсь, тут она права. И мои друзья без конца толкутся в доме, просто надоели. Тут я закричал, что нечего ей задирать перед ними нос, а она стала говорить, что я слишком быстро езжу, а я ответил ей двумя-тремя теплыми словечками насчет любителей давать советы водителю - она первая советчица по этой части во всех обитаемых частях света.
И пошло…
Вот так обычно и проходят у нас дома собрания Правления, и мне это здорово надоело.
Хотя, кажется, я и не так сварлив, как она.
Но, ей-богу, я сохранил старину Джеки!
А вся эта петрушка мне страшно надоела.
Не то чтобы Мэми, сам понимаешь, была хуже какой другой, когда не злится. В тот раз, что мы были у тебя, а потом поехали в Вашингтон и долго толковали там с Кулиджем, она была веселая всю дорогу. Однако…
Послушай, уж не знаю, стоит ли тебе говорить об этом, но та девушка, с которой я познакомился в Нью-Йорке, - да нет, в общем, она уже не девушка, но ей всего тридцать восемь, на семнадцать лет моложе меня, - зовут ее Эрика, и, знаешь, я мало видел таких талантливых женщин.
На самом деле она могла бы стать художницей с мировым именем, но ей всегда чертовски не везло, и вот уже несколько лет она работает в компании «Пилштейн и Липшиц: Рождественские и Пасхальные Поздравительные Открытки»; я там всегда заказываю поздравительные открытки. В общем-то, я не торгую канцелярскими принадлежностями, мое дело - конторское оборудование, но в предпраздничное время, по-моему, эти красивые открытки освежают бизнес, а доход - слушай, в год это дает мне сотни монет.
И Эрика рисует такие открытки - чертовски остроумная, смышленая женщина: она и рисует, и пишет Стихи, и все прочее. Да ты, наверно, видел некоторые из них. Ведь это она придумала ту - помнишь, что так раскупали: двое обмениваются рукопожатием перед старой школой, вокруг листья остролиста, а внизу стихи:
Пускай метет, пусть воет вьюга,
Мы с тобой не забудем друг друга.
Зимой любовь не остынет в мире.
Напротив: сердца раскрываются шире.
Давно прошли наши школьные годы,
Уроки, забавы, труды и походы,
Уж мы не виделись много лет,
Но старой дружбы не стерся след.