Страница 134 из 137
"Итак, Третьяковка. Обычно я приходил к вечеру. Так повелось: в
Бородинскую панораму поутру не пробиться. А за пару часов до закрытия… И в Третьяковку тоже. Я люблю второй этаж. Больше всего
– пейзажи. Во мне не состоялся великий пейзажист. Сознавая загубленную потенцию, часами ревниво рассматриваю чужие холсты: осинки, березки, елочки. На каждом пейзаже местечко высматриваю, куда бы лучше противотанковую пушку всобачить. Чтоб скрыть ее напрочь от вражьего глаза. А самая моя любимая картина – "Ночь на
Днепре" Куинджи. Картину эту никогда не встречал в репродукциях. Ее невозможно копировать: черная ночь, 41 оттенок, черного цвета, зеленая луна, того цвета, каким бывает огонь светофора в ночном тумане, и лунная дорожка по Днепру, и отблески по черным облакам.
Какая ночь! Какой простор! Какая мощь! Самый момент Днепр форсировать. И еще лучше в такую ночь снять тихонечко 3-ю гвардейскую танковую армию с Букринского плацдарма и под соловьиные трели перегруппировать ее на Лютежский плацдарм. Чтоб никто не дознался. А потом с Лютежского, откуда появления танковой армии противник не ждет, внезапным ударом… Ах, Куинджи!.."
Дорогой читатель, знакомясь с подобными откровениями, обязательно спросите себя, кто это написал. Может, прошедший сквозь огонь трех войн артиллерист? Или бронебойщик, Герой Советского Союза, уничтоживший в одном бою шесть немецких танков? Бывалый старшина, в горячем сорок втором три недели пробивавшийся из окружения к своим?
Нет – человек, за всю свою жизнь ни разу не стрелявший боевым снарядом по реальному противнику. На счету Суворова-Резуна лишь один действительно близкий к боевому эпизод, по законам военного времени именуемый "добровольная сдача в плен с оружием в руках". Слова разглядывающего Куинджи Суворова имеют вес только тогда, если он рассуждает о том, как бы в эту лунную ночь под пение соловья удачнее обойти заградотряды, спереть гражданское платье и, зарыв в лесу форму и документы, полным ходом дерануть до хаты. Или, счастливо избежав пули в затылок от своего передового дозора, с минимальным риском поднять лапки кверху вблизи немецкой кухни. А наш
"полководец", протянувший в вышеприведенном отрывке свои неокрепшие ручонки к армиям, в реальности даже ротой не командовал. И потому – с треском пролетел: кто будет мечтать форсировать Днепр при лунной ночи? Посмотрите на картину – видимость отличная! А слышимость – трели соловьиные за километры разносятся! А наш "спец" целые танковые армии собрался гонять полным ходом под луной да в полной тиши! Покойник – и тот проснется, выглянет полюбопытствовать, соловушка ли это нам свистит, или 3-я гвардейская танковая армия на цыпочках к Днепру при полной лунной иллюминации крадется? Воистину -
"Ах, Куинджи!.."
6. Культ врага. Воевать с пустым местом не очень удобно, а с не пустым – очень опасно, когда твое единственное оружие составляют потоки слов. Поэтому Суворов пишет себе врага широкими мазками, не стесняясь в выборе выражений, но обозначая его предельно размыто: коммунисты, кремлевские фальсификаторы и продажные историки. Говоря о своих оппонентах, Суворов, в частности, пишет, что "выросли целые поколения добровольных защитников коммунистической лжи о нашей невероятной, поистине необъяснимой тупости" ("Последняя…" с.145).
Я знаю, что это про меня, но я себя что-то не узнаю. И других его критиков не узнаю тоже. Кто это из оппонентов Суворова, скажите мне, пожалуйста, пишет о "нашей невероятной, поистине необъяснимой тупости"! Я не требую десятков тысяч фамилий, хотя мне были обещаны
"целые поколения" соратников, но назовите трех!!! Здесь абсолютно советский, точнее даже сталинский прием – приписывание оппоненту точки зрения, имеющей гораздо больше общего с критиком, чем с критикуемым автором, после чего доводы, якобы принадлежащие врагу, с блеском разбиваются. Разница со Сталиным есть только в том, что критика вождя всегда имела адресатов, у Суворова при конкретном тезисе присутствует оппонент, о котором ничего не сообщается, фамилии злодеев (как правило, несколько) появляются только при упоминании размытых общих положений. Пример – на народ клевещут
"Иосиф Косинский… Косинскому подпевают М.Штейнберг,
Ю.Финкельштейн, Л.Квальвассер, Л.Розенберг и еще целая орава"
("Самоубийство", с.329-330) – видимо, злобствуют хором, и исключительно "вообще", а вот конкретное обвинение фальсификаторов в том, что "На вопрос: "Зачем Сталин согласился помогать Гитлеру рубить относительно узкий коридор через Польшу?" – коммунистические историки пытались придумать ответы, но неудачно" ("Ледокол", с.41[40]) оказывается адресованным в пустоту, ведь "коммунистический историк" – это не фамилия, не звание и не должность.
7. Создание атмосферы. Этот прием, появлявшийся в "Ледоколе" еще в несовершенном виде (помните: "Каждый германский школьник знал, чем в конечном итоге для Германии кончаются войны на два фронта"
("Ледокол", с.42[41])? Создается ощущение, что ничем не доказанный тезис – сама очевидность) позже был доведен автором до невиданных высот. С помощью целых абзацев пустопорожних рассуждений
("Исследователь порой отдает всю жизнь научному поиску. И вот однажды… Именно такая удача выпала и на мою долю. В пропыленных архивах я нашел… судя по документам, сосредоточил в руках необъятную власть… было достаточно власти, чтобы ввести в сражение одновременно пять армий. Или десять. Или двадцать" ("День "М", с.40-41 [366]); а назвал бы сразу окончательное число, ведь не было бы того эффекта, а?) Суворов ухитряется придать значимость вещи абсолютно второстепенной (в данном случае – сталинскому псевдониму
"Иванов"), которая ему нужна для придания исключительности разработке и строительству Су-2, ведшемуся под этим названием.
Суворову, для того чтобы добиться доверия читателя, мало просто сообщить факты и определенным образом их трактовать, для этого его факты слишком выборочны, а трактовки легковесны, уверенности в тезисах нет, и поэтому Виктору нужна вера. Чтобы добиться веры в свои тезисы,
Суворов специально подготавливает восприятие читателя с помощью эмоциональных, но никак не относящихся к делу рассуждений, призывая к работе воображение, но не сознание. Его текст в данном и многих других случаях развивается по законам спиритического сеанса, когда духовидец, производящий руками над свечкой магические пассы и едва слышным шепотом бубнящий заклинания, не забывает подмигивать зрителю, мол, смотри, вот-вот начнется… А затем во весь голос гаркнет какие-нибудь "хабры-бабры", и тут уж только у самого крепкого нервами читателя волосы на голове не зашевелятся.
8. Умышленное неправильное цитирование. Примеров этому масса. Да и комментировать тут, пожалуй, нечего – исследователь, в отличие от пропагандиста, не может себе позволить ложь. А у Суворова мы в каждой книге встретились с умышленно искаженными цитатами. Самый показательный пример, это, скорее всего, цитаты из "Правды" в конце пятой главы "Ледокола". Это – голая неприкрытая ложь, не имеющая никакого оправдания. Не мог Суворов, приводя цитату из статьи
Емельяна Ярославского, не заметить имени ее автора и имени автора цитаты (Франческо Сфорца).
9. "Мертвые души". Это я про источники Суворова. Главный парадокс его творчества заключается в том что, как только наш бристольский
"эксперт" ссылается на какую-либо книгу и начинает называть ее авторов "замечательными историками", – это верный признак того, что книгу он или не читал, или ее содержание является злой насмешкой над суворовскими теориями. Так было с книгой Бушуевой про "Фашистский меч", так было с "гиперсекретными" мемуарами Сандалова, так же было и со статьей "двух мужественных, то есть настоящих историков" -
Золотова и Исаева в "Военно- историческом журнале", выводов которых
Суворов благоразумно предпочел не приводить. Господа суворолюбы, раз ваш кумир советует прочесть – не упрямьтесь. Читайте. Не любите, "не читая".
10. "Забытые обещания". Как вы, наверное, уже заметили, Суворов горазд давать обещания, но далеко не всегда готов их выполнять.