Страница 3 из 9
Посмотрел на призракшу.
— Мьярна… Ты только не обижайся и не возмущайся тому, что я тебе сейчас скажу. Дочке Хранителя Восточной галереи моего дворца шестнадцать лет, и она прелестна как полураскрывшийся розовый бутон. А когда эта юница созреет, облик её станет ещё прекраснее. Но, к несчастью, полгода назад девушка поскользнулась на лестнице, упала на ступеньки и разбила голову. Теперь она ничем не отличается от больных дацерой. Только, в отличие от этих несчастных, жить ей, точнее — её телу, предстоит ещё очень долгие годы. Поэтому ничто не мешает тебе, когда окончательно умрёт эта оболочка, переселиться в тело Хранительницы. Вас двоих сегодня же отвезут в Каривас. Это очень уютный и милый городок на юге… Для людей, чтобы не задавали лишних вопросов, вы будете двоюродными сёстрами. Одна из сестёр умерла по дороге от дацеры — событие печальное, но всем привычное. В Каривасе есть собор богини Ильмы… Это супруга верховного бога Кальда, Владыки Неба, и покровительница нашей страны. В соборе служат только женщины. Их орден называется Татлис. Каривасский собор — верховная орденская резиденция. Ты станешь главой Татлисианского ордена, Мьярна. Предстоятельницей. Это не монашество, потому что татлисианки могут выходить замуж. Или рожать детей от любовников, никто им и слова в упрёк не скажет. Дочери татлисианок становятся священницами ордена, а сыновья — его воинами. Но во главе ордена может встать только женщина. Сейчас эта должность вакантна. Все подумают, что я откупаюсь этим назначением от бывшей любовницы. Ты, когда в Каривас приедешь, ругай меня побольше. Кобель, мол, и подлец, на словах в любви клялся, а на деле ни одной шлюхи не пропускал, зато тебя в башне запер и едва ли не на цепи держал, бил и насиловал. Ты сбежала и заодно украла важную государственную бумагу, в обмен на которую я и сделал тебя предстоятельницей. Тебе поверят сразу, потому что такая история уже была с моим дедом. Правда, та девушка другой орден выбрала, но это без разницы. Татлисиане королевскую власть не любят, и чем больше ты будешь меня проклинать, тем охотнее они тебя примут.
— А ты тем временем завершишь акт самосожжения, — ядовито сказала призракша.
— Даэнна Мьярна, клянусь вам именем Всевечного Неба, у меня нет иного выбора!
— Выбор есть всегда. Другое дело, что его почти никогда не хотят замечать.
Льехх матерно выругался. Призракша посмотрела на него с удивлением: по её понятиям ругаться в церкви было недопустимым. Или в этом мире другие обычаи?
— Я тоже бог, — буркнул Льехх. — Носитель благодати и власти Всевечного Неба, прямой наместник его Владыки. Мне можно.
Призракша кивнула. Короли-боги оказались ей не в новинку.
— Льехх, — сказал она мягко, — и всё-таки, что у тебя случилось? Быть может, пока будешь рассказывать, найдёшь решение.
Король отрицательно качнул головой.
— Решения не существует.
— А ты расскажи как не о себе. Так, как будто бы говоришь о ком-то другом. В чужих делах советовать все мастера. А ещё лучше представь, что пересказываешь книгу. Вот увидишь, не проговоришь и двух страниц, как начнёшь указывать, где и как надо переделать сюжет. В литературной критике тоже все такие знатоки, что профессиональные литературоведы отдыхают.
Льехх рассмеялся.
— Ты странная… Даже для чужачки странная. Такие мысли высказываешь. Хотя, почему бы и нет?
Он достал из заалтарной ниши запасные покрывала, дал одно призракше.
— Лучше присесть, разговор будет длинным.
Льехх с удобством расположился на широкой плоской верхушке Южной алтарной границы. Призракша села на Северную.
— Значит, книгу рассказать, — задумчиво проговорил Льехх. — Что ж, пусть будет книга.
Как узы дружбы могли связать юного принца, сына кузнеца и девочку-рабыню, так никто и не понял, даже они сами. Известно только, что дружба была самая настоящая — и в горе, и радости, на все времена и расстояния.
Познакомились они случайно: сын одного из дворцовых кузнецов пробрался в королевскую часть сада, чтобы полакомиться редким сортом заморских персиков, которые тогда как раз начали созревать, а принц прятался в саду от опеки многочисленных нянек и гувернёров. Рабыня заканчивала прополку одной из клумб и показала кузнечонку и принцу уютные заросли в заброшенной части сада, где можно было надёжно скрыться от взрослых. Похоже, ей просто хотелось доказать мальчишкам, что она, девчонка, умеет находить секретные места гораздо лучше их.
Каждому из троицы было тогда по семь лет.
Сына кузнеца звали Нэльд, принца — Льехх. Для рабов имена не положены, только номера или клички, но девочка оказалась очень гордой и своевольной. Она сама придумала себе имя — Вильса.
Это своеволие и стало причиной того, что под плети она попадала гораздо чаще других рабов. И доставалось ей гораздо сильнее, чем им. Но наказания лишь закаляли характер. На высокородную госпожу Вильса походила гораздо больше, чем сама королева.
Льехх научил своих друзей грамоте и аристократическим манерам, Нэльд — мастерить охотничьи силки и стряпать, а Вильса… Она умела чувствовать жизнь, видеть свет и радость в каждом её проявлении. Полностью постичь это искусство Нэльд и Льехх так и не смогли.
Однажды, чтобы уберечь Вильсу от особо сурового наказания, Льехх сказал, что она — ольменга. Хотя каждая из ольменг прекрасно известна всем и каждому во дворце, к тому же обычай строго оговаривает их число — двадцать пять, сомневаться в словах принца надсмотрщик не рискнул. Девочку отвели в Ольмежную башню. Блюстительница башни тоже не стала возражать принцу. Она была практичной дамой, и быстро сообразила, что у принца, пусть даже и ребёнка, вполне достаточно влияния, чтобы добиться её разжалования и ссылки в провинцию, тем более, что претенденток на столь престижную должность всегда в переизбытке. К тому же появление дополнительной ольменги лишним никогда не будет. Ведь если ни одна из имеющихся кандидаток не пройдет через Врата Отбора, в Жертвах окажется сама Блюстительница.
Льехху, Нэльду и Вильсе было тогда по десять лет.
Король умолк. Призракша спросила:
— Почему принц, вместо того, чтобы подкупить надсмотрщика, назвал свою подругу ольменгой? У него что, не было ни карманных денег, ни украшений? Ведь у аристократов даже дети ходят увешанные драгоценностями, как весеннее деревце лентами.
— Отправляясь к друзьям, я всегда переодевался в простую одежду. К тому же мне хотелось оградить Вильсу от телесных наказаний не единожды, а навсегда. Для ольменги самой суровой карой становится карцер, потому что любой, кто причинит ущерб плоти священных дев и тем самым повредит их ольм, подлежит сожжению заживо на медленном огне. Та же участь ждёт и ольменгу, если она, надеясь избежать предначертанной ей судьбы, лишит себя девственности или нанесёт себе рану. Мелкие синяки или царапины, которые получают все дети, не в счёт. Но синяки от порки будут уже слишком серьёзным повреждением, так что побои Вильсе больше не грозили.
Призракша хмыкнула:
— Есть особые виды плетей, которые не оставляют ни малейших повреждений на кожных покровах, зато боль причиняют сильнейшую.
— Да, — согласился Льехх, — такие плети есть. Однако след боли остаётся на ауре, и увидеть его может любой священник. Ауральное повреждение считается точно такой же порчей ольма, как и ранение плоти. Разве послушница, в теле которой ты сидишь, этого не знала?
— Может, и знала, только знание это не сохранилось. — Призракша немного помолчала. — Льехх, разве принц не понимал, что, делая свою подругу ольменгой, обрекает её на смерть?
— То же самое спросил у меня и Нэльд. Я сказал, что в башне есть двадцать пять специально отобранных носительниц идеально правильного ольма, тогда как ольм Вильсы самый обыкновенный. Она не пройдёт сквозь Врата, и тогда её вместе с другими отвергнутыми ольменгами выставят на продажу. Мы выкупим Вильсу и поможем ей уехать из страны.