Выжжено

Руководители концернов опровергали это утверждение, хотя биржевые котировки их акций росли.

Одновременно росла и цена на бензин. Если поначалу, после отмены налога на нефть, она стабилизировалась на уровне в среднем 2,1 евро за литр, то с началом года она опять неудержимо поползла к прежним высоким отметкам.

Берлинская «Die Tageszeitung» пыталась утверждать, что эта стратегия есть результат договорённости концернов. Но никто даже не комментировал это.

Между американскими фирмами, которые имели отношение к открытию месторождений нефти на Каспийском море, и русским правительством дошло до спора. Американцы пренебрегают государственными обязательствами, жаловался представитель российского министерства энергетики. Противная сторона оспаривала это; дескать, они строго придерживаются договорных соглашений. Русский президент упомянул об этом инциденте в телевизионном обращении и предостерёг от эскалации. Если кто-то думает, что в силу своих капиталов может не считаться с авторитетом государства, это у него не пройдет.

Глава 41

Вечером в церкви, когда Маркус двигал губами, пытаясь делать вид, что поёт вместе со всеми, он всё ещё не знал, что ему думать про сегодняшнюю находку.

Первым импульсом было позвать Брюса и показать ему перекушенный кабель. Сенсация! Саботаж! Вредительство! Но не успел он набрать воздуха в лёгкие, как возник второй, более сильный импульс, который сказал ему: «осторожно!» Возникло внезапное, жуткое подозрение, что он прикоснулся к вещам, с которыми лучше бы вообще не входить в контакт.

Откуда взялось это чувство? Он стоял неподвижно, держа в руке конец кабеля, а в его сознании брезжило то, что чутьём он постиг мгновенно: телефонный кабель посёлка перерезал человек, который точно знал, где он проложен. Не схожим ли образом выведены из строя ближайшие мачты мобильной связи?

Кто это мог быть? И из каких соображений? Маркус не знал, но у него было предчувствие, что ответы на эти вопросы ему не понравятся.

И он не окликнул Брюса. Заметил место, снова поднялся по склону наверх, и они продолжили патрульный обход.

И где-то вдали он услышал вой – волчий, в этом он был совершенно уверен.

Вечером Маркус выждал, когда Таггард уйдет спать, и потом ещё час пролежал в темноте. В окно светила луна, прямо на шварцвальдские часы с кукушкой, про которые Таггард говорил, что купил их потому, что они работают не на батарейках, а на гирьках.

Похрапывание, доносившееся из-за двери спальни, свидетельствовало о глубоком, крепком сне. Маркус откинул одеяло, влез в брюки и обулся, снял с крючка свою зимнюю куртку и осторожно прокрался в гараж.

Было холодно, огонь в котле еле теплился. Маркус пробрался к своей машине, на ощупь она была как лёд. Когда он открыл дверцу, внутреннее освещение загорелось совсем слабо. «Аккумулятор сел», – подумал он. Но для радио и не требовалось так уж много тока.

Только вот радио в машине больше не было.

Маркус уставился на пустой прямоугольник на приборной панели. Нет, это ему только снится, разве не так? Провода торчали наружу. Он всё ощупал, потрогал держатели и счёл, что для сна это было слишком реально.

Надо срочно бежать отсюда. Каким бы ни было его будущее, оно состоится не в Bare Hands Creek.

– Кто-то вытащил радио из моей машины, – сообщил Маркус наутро за завтраком.

Таггард поднял глаза.

– А, да. Я забыл вам сказать. Несколько дней назад Джеймс опять охотился за радиоприёмниками.

– Джеймс? – Маркус не сразу сообразил. – А, Хайнберг.

– Да. Он постоянно надстраивает усилитель своего устройства, и для этого ему нужны запчасти. – Таггард пожал плечами. – Честно признаться, я не разбираюсь в электронике. Но недавно он принял новости чуть ли не из Азии, вам это не бросилось в глаза? В последнее воскресенье, когда преподобный рассказывал о голоде в Малайзии и на Филиппинах?

Маркус глотнул кофе. Таггард уже начал смешивать настоящий жареный кофе из своих запасов со здешним, самодельным кофе из злаков; вкус его требовал некоторого привыкания.

– Таким образом, он держит в деревне монополию на информацию, вы не находите? Хайнберг, я имею в виду. У нас нет ни телефона, ни телевизора – а теперь и радио больше нет…

Таггард потёр усталые глаза.

– Да. Ну и что?

– Может быть, мы знаем не всё о том, что происходит во внешнем мире? – Вообще-то он хотел его спросить, не вызван ли глушилкой тот белый шум, который ещё показывает телевизор. Но у него язык не повернулся задать этот вопрос.

– Этого нам всё равно не узнать. Оно и раньше было так же. Кто-то выбирал для нас новости: какие показывать, какие нет.

– Однако правительство и СМИ были не в одних и тех же руках.

Таггард откинулся на спинку стула.

– Маркус, я большую часть жизни провёл – или, лучше сказать, потерял – занимаясь информацией. Все представители секретных служб так или иначе являются информационными фриками, всегда ими были. Это заразно. Мол, информация – важнейшее сырьё, самое острое оружие, решающее всё, бла-бла-бла. Чистейшая болтовня. Я в это верил, а теперь я устал, Маркус. Я узнал о мире больше, чем хотел знать. С меня довольно. Не хочу вдаваться в детали, как там всё идёт к чертям. Я мог бы обойтись и без тех роковых известий, которыми нас пичкает преподобный.

Маркус смотрел в свою чашку.

– Понятно, – сказал он. Другими словами, на Таггарда ему рассчитывать не приходилось.

– Тебе надо явиться к преподобному, – сказал ему Джек несколько дней спустя.

Маркус только что управился с коровами.

– Зачем?

– Уж это он сам тебе скажет. Вот, приведи себя чуть-чуть в порядок, – он протянул ему расчёску. – Можешь тут помыться; горячая вода у меня есть.

Что от него понадобилось преподобному? Наверняка дело в слухах, касающихся его и Ребекки. При том что в последнее время ему удачно удавалось избегать её.

Он с боязнью приблизился к неприметному дому за церковью с садом, оцепеневшим в снегу. Жена священника, как он слышал, умерла давно – от тропической лихорадки во время миссионерской поездки в Юго-Восточную Азию. С тех пор он живёт здесь один, со своей дочерью.

Это, возможно, многое объясняло.

Смолл открыл ему сам. Казалось, в доме он был один. Вблизи он казался ещё импозантнее, чем на богослужении; он словно заполнял всю комнату своей комплекцией и представительностью. Он пригласил Маркуса в кабинет, сел за необъятный письменный стол, и казалось: если снова встанет, то головой непременно пробьёт потолок.

– Садитесь, – сказал преподобный, указывая на стул.

Маркус сел. Стул был узкий, с высокой спинкой, которая принуждала к позе смирения. Психологический приёмчик власти. Этот приём он знал и по другим кабинетам во всём мире.

– Вас зовут Маркус Вестерманн? – удостоверился Смолл.

– Да, – ответил Маркус.

– Ваше имя нам сообщил ваш хозяин. Он также за вас поручился. Мы многим обязаны Чарльзу, чтобы вы знали. В критическое время он был в Саудовской Аравии, наблюдал события вблизи и вовремя предупредил нас о том, что ситуация обостряется. Что близится большой «крах». Хотя мы, разумеется, и так давно готовились.

– Понятно.

– Несмотря на его поручительство, – продолжал преподобный, – я должен потребовать от вас, чтобы вы, если хотите здесь жить, вошли в нашу общину. Это означает, в частности, что вы будете жить по правилам, которые мы приняли для себя. Правила, которые, среди прочего, включают в себя такие вещи, как приличия, скромность и… да… целомудрие неженатого.

«Другими словами, – подумал Маркус, – руки прочь от моей дочери!» Может, за этот пункт следовало ухватиться. Если преподобный так беспокоится за свою дочь, пребывающую в постоянной течке, то он, может быть, согласится его отпустить…

– Ваше преподобие, чтобы было ясно: я приехал сюда, вовсе не имея намерения остаться. Так получилось, и я не знал, что представляет собой это место. Я просто разыскивал мистера Таггарда…