Страница 14 из 125
Все напрасно. Он чувствует, как издали подступает гнев – словно шелест высокой травы, когда по ней бегут, запыхавшись; словно раскаты грома над крышей.
Он взрывается гневом. Вскакивает, хватает контейнер и, высоко подняв его, со злостью швыряет в металлическую стену. Стена отвечает звоном в той же тональности, что и мрачный колокол, звучащий в его сознании. Коробка отскакивает от стены и летит на середину комнаты, подскакивает несколько раз и падает на бок с полуоторванной от сильного удара крышкой. Жалкие останки Йохана Вельдера и Эриджейн Паркер вываливаются на пол. Он смотрит на них с презрением, как смотрят на случайно опрокинутое мусорное ведро.
Злость длится недолго. Постепенно его дыхание становится ровным. Сердце успокаивается. Руки безвольно повисают вдоль туловища. Взгляд вновь становится подобен взору священника, внимающего в тишине пророческим голосам, которые дано услышать только ему.
Будет другая ночь. И еще много других ночей. И тысячи лиц, стереть улыбку с которых так же просто, как погасить свечу, горящую в дурацкой пустой тыкве.
Он опускается на стул и перемещается к стеллажу, заставленному электронным оборудованием. Роется в шкафу с виниловыми пластинками и компакт-дисками. Выбрав, торопливо ставит запись на проигрыватель, включает его, и из динамиков звучит скрипичная музыка.
Это печальная мелодия, напоминающая о холодном осеннем ветре, что стелется по земле, заставляя кружиться в легком танце опавшие листья.
Он откидывается на спинку стула. Опять улыбается. Неудача уже забыта, сглажена нежностью музыки.
Будет другая ночь. И еще много других ночей.
Ласковый, подобно воздуху, витающему в комнате, голос долетает вместе с музыкой.
Это ты, Вибо?
8
– Черт подери!
Никола Юло швырнул газету на кучу других, которыми был завален его стол. Все они, французские и итальянские, сообщали на первых полосах о двойном убийстве. Как ни старались удержать некоторую информацию, она все же просочилась. Одни только обстоятельства убийства становились лакомым куском, способным пробудить алчность репортеров – этих пираний, с жадностью набрасывающихся на кинутый им кусок бычьей туши. А тот факт, что жертвы были известными личностями, превратил газетные заголовки в апофеоз изобретательности. Чемпион мира в «Формуле-1» и его девушка, которая, надо же, оказалась прославленной шахматисткой.
Короче, золотая жила, и каждый журналист готов был копать ее голыми руками.
Кое-кто особо талантливый сумел воспроизвести последовательность событий, очевидно, благодаря щедро вознагражденному матросу, обнаружившему тела. По поводу надписи, оставленной на столе, фантазия хроникеров буйствовала, как никогда. Каждый давал ей собственное толкование, умело оставляя простор и для воображения читателя.
Я убиваю…
Комиссар зажмурился, но картина, стоявшая перед глазами, не изменилась. Он не мог забыть эти слова, написанные кровью на столе. Такого не бывает в жизни. Такое придумывают писатели, чтобы продать книги. Такое показывают в фильмах, сценарии которых иные преуспевающие авторы успешно сочиняют, потягивая спиртное где-нибудь на своей вилле в Малибу. Этим расследованием по праву должны были бы заниматься американские сыщики с лицами Брюса Уиллиса или Джона Траволты, атлетического сложения, виртуозно владеющие пистолетом, а не какой-то комиссар, который гораздо ближе к пенсионному возрасту, нежели к славе.
Юло поднялся из-за стола и прошел к окну как человек, уставший от долгого путешествия.
Ему звонили все чины полицейской иерархии, снизу доверху. И он всем давал один и тот же ответ, поскольку все задавали одинаковые вопросы.
Он взглянул на часы. Вскоре должно было начаться совещание по координации следственных действий. Помимо Люка Ронкая, начальника сыскной полиции, в нем примут участие Ален Дюран, генеральный прокурор, решивший взять дело в свои руки как главный следователь, и похоже, советник Министерства внутренних дел. Не хватало только князя, который, согласно внутреннему распорядку, являлся высшим руководителем сил полиции, но еще никто не сказал…
В общении с любым из них комиссар будет руководствоваться простым правилом: минимум информации и максимум дипломатии.
В дверь постучали, и он обернулся.
– Войдите.
Вошел Фрэнк, он выглядел как человек, который хоть и оказался в этом месте, явно предпочел бы находиться где угодно, только не тут.
Юло очень удивился, увидев его, и все же невольно вздохнул с облегчением. Он понимал, что со стороны Фрэнка это проявление благодарности и скромный жест сочувствия к французскому комиссару, барахтающемуся в море неприятностей. Вот он, Фрэнк Оттобре – прежний Фрэнк – был бы сейчас самым подходящим детективом для такого расследования, хотя ясно же, что его друг больше не хочет заниматься этим. Никогда.
– Привет, Фрэнк.
– Привет, Никола, как дела?
Юло показалось, что Фрэнк спросил это только, лишь бы самому не услышать такой же вопрос.
– Как дела? Сам, наверное, догадываешься, как. На меня обрушился метеорит, сейчас, когда я с трудом могу удержать и камешек. Сижу в полном дерьме. Все набросились на меня, словно собаки, перепутавшие мою задницу с лисьей.
Фрэнк промолчал и прошел к креслу у письменного стола.
– Ждем результатов вскрытия и сообщения криминалистов, хотя те, похоже, мало что дадут. Эксперты обследовали яхту сантиметр за сантиметром, и ничего не откопали. Мы заказали графологическую экспертизу надписи и тоже ждем результатов. Вот и молимся, сложив руки, чтобы не оказалось правдой то, что кажется…
Он наделся увидеть на лице американца хотя бы тень интереса к своим словам. Он знал его историю. И понимал, сколь нелегко жить с таким багажом. Никому нелегко. После утраты жены при тех обстоятельствах, какие послужили тому причиной, Фрэнк жил только с одним упрямым желанием – поскорее покончить с этой жизнью, словно считал себя ответственным за все беды в мире.
Юло встречал разных людей: одни губили себя алкоголем, другие кое-чем похуже, третьи кончали с собой, не в силах избавиться от угрызений совести. Фрэнк, напротив, оставался ясным, цельным, не позволял себе ничего забыть и день за днем отбывал наказание, не прося никакого снисхождения. Приговор был вынесен, и Фрэнк был одновременно и судьей самому себе, и осужденным.
Юло сел за стол и оперся на него локтями. Фрэнк молчал, и сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Лицо его ничего не выражало.
Никола продолжал и казалось, это стоит ему огромного труда:
– И у нас нет ничего. Ну, совершенно ничего. Наш человек, наверное, все это время был в водолазном костюме, включая обувь, перчатки и капюшон. Это значит, нет отпечатков пальцев и никаких органических остатков, то есть ни кожи, ни волос. Следы ног и рук говорят о столь обычном строении тела, какое может быть у миллионов людей.
Юло помолчал. Фрэнк смотрел на него глубокими, черными, как уголь глазами.
– Мы начали собирать материал о жертвах. Они часто бывали повсюду, встречались с кучей народу, много разъезжали…
Внезапно он умолк, потом заговорил другим тоном.
– Послушай, Фрэнк, почему бы тебе не помочь мне? Я могу позвонить твоему начальству, могу пустить в ход все средства, чтобы тебя подключили к следствию, как опытного человека, который уже в курсе дела. А кроме того, одна из жертв – американская гражданка… Ты очень подходишь для такого дела. Прекрасно говоришь по-итальянски и по-французски, знаком с методами европейской полиции, знаешь наших сотрудников, уже работал тут. Ты нужный человек в нужном месте.
Его голос долетел до сознания Фрэнка подобно ветру, предвещающему грозу, но тучи принесла совсем другая буря.
– Нет, Никола. У нас с тобой уже не одинаковые воспоминания. Я не тот, каким был прежде. И никогда уже не буду таким.
Комиссар поднялся с кресла, обошел стол и остановился перед Фрэнком, слегка наклонившись к нему, будто тем самым хотел придать больше убедительности своим словам.