Страница 31 из 33
Навсегда!
И мерещилась братьям на деревянных ликах безгласная укоризна.
– Простите, хранители предки, за то, что тревожу, – проговорил Халльгрим негромко. – Ты, прадед Видга, дарующий мужество мужам… И ты, Альвгерд прабабка, помогающая женщинам рожать мужей. Пока живы мы, стоящие перед вами, жив род. Ваш род, и не видать вам бесчестья. Я ещё построю для вас дом!
Деревянные божества не ответили. Только слышалось за спиной дыхание братьев…
Они подняли вросшие в землю резные столбы, и дом умер.
И перестал быть их домом.
Пустой, холодный дом с погасшим очагом и тишиной, затаившейся в углах…
Вечером здесь поселятся другие люди, и начнётся совсем другая жизнь. То, что было раньше, уже не вернётся.
Никогда!
– Пускай последует за ними удача предков, – сказал Халльгрим совсем тихо. И двинулся наружу. Он не оглядывался. Зачем?
Братья вышли, по очереди ударив правой ногой о порог.
Там, во дворе, взрывал землю копытами большой рыжий бык, приготовленный в жертву. А над фиордом вились и кричали чайки. Говорят, есть люди, умеющие по птичьему крику предсказывать судьбы. Не нужно было большого умения, чтобы распознать предвещание дальней дороги…
– Давайте положим Богов ко мне, – сказал Эрлинг. – На кнарр. Там большой трюм…
– Нет! – отрезал Халльгрим. – Их место – на боевых кораблях! А не в трюмах с женщинами!
Крепко привязанный бык злобно ревел, мотая курчавой головой. Халльгрим подошёл к нему и вытащил из ножен меч.
– Велика удача конунга! – сказал он, и одноглазый Один у себя в Вальхалле слышал каждое его слово. Ибо даже Боги внимательно слушают, когда говорят вожди. – Велика удача конунга, и не мне её переломить. Но и моя удача не до конца меня оставила. А если она сама так решила, я заставлю её передумать! – И кивнул вольноотпущенникам, стоявшим наготове: – Режь верёвки!
Почуявший свободу зверь ринулся на него, склоняя рога. У Халльгрима хватило бы силы схватить эти рога и опрокинуть быка, но нынче не время было для забавы. Он занёс меч и ударил. Летел бы на него всадник – оба умерли бы, и всадник, и конь. Бык рухнул. Окровавленная морда уткнулась Халльгриму в сапоги. Халльгрим не двинулся с места.
Люди на кораблях начали тихо переговариваться, убирая с берега сходни. Халльгрим подошёл к воде, и с чёрного корабля ему протянули весло. Он вступил на него и перебрался через борт. Прошёл на корму, и Олав передал ему рулевое весло. И Халльгрим скомандовал, держа в руке дымящийся меч:
– Поднять якоря!
Странно, глухо прозвучал его голос, привычный к приказам, способный перекрыть и шум битвы, и завывание бури. Никогда ещё он не отдавал команды тяжелей…
Один за другим три корабля вышли из бухты в фиорд. Вёсла стонали в гребных люках человеческими голосами.
И поплыло, отодвигаясь назад… Двор, ещё хранивший их следы. И туша жертвенного быка посередине тёмного пятна на песке. Дружинный дом, увенчанный ветвистыми рогами оленя. Весь Сэхейм – Морской Дом, вдруг сделавшийся таким маленьким в своей бревенчатой ограде, у подножия огромных каменных гор… И сами горы словно бы зашагали по берегу, то заслоняя друг друга, то вновь открываясь. И казалось, будто это толпа давно поверженных великанов вышла проводить корабли…
И солнце выплывало из-за этих гор, и больше никогда и нигде не придётся увидеть такого рассвета.
Никогда!
На кнарре у Эрлинга Скегги потянул за руку Звениславку:
– Смотри!
Скегги указывал вперёд, на чёрный корабль, туда, где на корме у рулевого весла стоял Халльгрим хёвдинг. В голосе мальчика звучали жуть и восторг:
– Смотри! Он не оглядывается назад!
Тут Звениславка села на палубу прямо там же, где стояла, под парусом. Спрятала лицо в коленях и заплакала. Сама не знала, от горя или от счастья. Наверное, всё-таки от горя: разве не прожила она здесь целый год, с этими людьми, их жизнью? Как радоваться их горю? Хотя бы оно и обернулось счастьем для неё самой?
Кроме неё, на кораблях не плакал никто.
Халльгрим так и не обернулся, хотя знал, что будет впоследствии себя за это казнить. Он был вождём. Ему следовало показывать людям пример…
Лодка рыбака шла за кнарром на верёвке, а сам рыбак стоял на палубе, разговаривая с Эрлингом Виглафссоном.
– Грозен твой брат вождь! – сказал он ему. – Но ты, уж верно, знаешь, как к нему подойти, чтобы он послушал совета. Лучше будет, если он станет держаться открытого моря, потому что у конунга есть люди, поклявшиеся о его голове. И я не стал бы тут об этом болтать, если бы не видел их так же, как вижу тебя теперь, и не слышал, о чём они говорили. Ведь они ночевали у нас, и я не намного их обогнал.
– Что же за люди? – спросил Эрлинг спокойно. А сам почему-то вспомнил про Эйнара. И как тот погрозил кулаком, плывя прочь от корабля.
– Это Вигдис Рунольвдоттир, – ответил рыбак. – Люди говорят, она в большой милости у конунга. Конунг подарил ей корабль, полный самых отчаянных берсерков, и те слушаются её, как вождя, и называют – дроттнинг. И она такая же рыжая, как сам Рунольв, и она действительно его дочь. Я видел её третьего дня.
– Так, – сказал Эрлинг, помолчав. – Пожалуй, это лучше, что ты заговорил со мной, а не с ним.
3
Эйрик Эйрикссон, брат Гуннхильд, едва не рассердился на сыновей Ворона за то, что те не пожелали запастись у него ни мясом, ни солодом, ни хлебом.
– Я же богат, – сказал он им с упрёком. – И дом мой благополучен. У меня даже в самые голодные годы не случается так, чтобы не из чего было сварить пива!
Халльгрим ему ответил:
– Твоё богатство растёт на земле, а наше плавает по морю. Мы добудем себе любые припасы, когда захотим.
Харальд конунг останавливался в Линсетре и пировал у Эйрика в доме… Эйрик вспоминал об этом, смеясь и почёсывая затылок. И было что вспомнить! Все знают, как быстро путешествуют слухи. Даже быстрее боевого корабля. И чего только не рассказывали Эйрику о Харальде Косматом! Немыслимое дело – принимать этого конунга у себя. Устроишь пир небогатый, обидится. По достоинству не почтили! А развернись с угощением – снова обида. Хочет, стало быть, своенравный одальман похвалиться могуществом, показать, что и не думает бояться правителя страны. Хоть бросай землю и дом да беги куда глаза глядят!
Эйрик в горы не побежал. Встретил знатного гостя и как-то сумел и ему угодить, и своего достоинства не потерять. Кончилось тем, что близкий друг Харальда, Рёгнвальд ярл, даже оставил в Линсетре сына. Оставил в знак доверия, как залог… Оставил бы и Харальд, да не было ещё у молодого конунга сыновей.
Видел Эйрик и Рунольвову дочку… Видел подаренный ей корабль. От неё самой и узнал о немирье в Торсфиорде. И успел испугаться, как бы Вигдис не надумала выместить на нём зло. Но и люди Вигдис дурного ему не сделали…
– Теперь не было бы тебе худа, – сказал ему Хельги. – За то, что ты пустил нас переночевать!
Но Эйрик только покачал головой:
– Не станет Харальд наказывать вставшего за родню. Вот если бы я не пустил вас во двор, тогда он первый сказал бы, что я трус. Да, пожалуй, и с земли бы согнал.
Гуннхильд долго обнимала Эйрика и его жену. Потом на кораблях снова подняли паруса… С берега махали вслед, пока можно было видеть. Махали длинными полотенцами: пусть будет дорога гладкой и ровной, как эта мягкая ткань! Пусть Лебединая Дорога вскипает волнами не выше тех, что рождаются на развевающемся полотне.
– Послушай-ка, Эрлинг! – позвал Хельги, пока три корабля шли ещё рядом и можно было переговариваться. – А скажи, Эрлинг, не приглашал тебя Эйрик остаться? Не спрашивал, что ты, домосед, делаешь с викингами в море?..
Халльгрим на своём корабле поставил ухо ветру.
– Приглашал! – долетело над водой.
Хельги приставил ладони ко рту:
– Ну и что ты?
Приёмыш задорно ответил, одолевая расстояние:
– А что видишь!
Он мог бы ещё добавить, что Эйрик предлагал им с Гуннхильд хотя бы оставить в Линсетре на воспитание маленьких сыновей. Эйрик обещал вырастить из них достойных мужей. И твердил, что Линсетр безопасен, особенно нынче – у конунга под рукой… А плавание – как угадать, что ждёт впереди? А в Гардарики? Эрлинг и Гуннхильд отказались в один голос.