Мемо

– Тут действительно дело не в памяти, в оживлении воспоминаний, пусть даже трехсоттысячелетней давности. То была сама жизнь. Но в другом теле, под другим небом. Вы знаете, как воспринимаются людьми сны. Появляется ощущение пережитого, почти как от происшедшего накануне. Это совсем не то, что образы, вызванные воспоминанием. Это доступно органам чувств, старина! Причем все они дают согласованную картину. Ситуацию невозможно поставить под сомнение.

На мгновение Поль умолк. Карлен смотрел на него с недоверием.

– Добавлю, что я не был в состоянии подвергнуть что бы то ни было сомнению. Я был дремучим пещерным жителем… Послушайте, Бенуа, на мой мир накладывалась реальная жизнь. Я наталкивался на непонятно откуда взявшиеся препятствия…

– Наталкивался – это слишком слабо сказано…

– Что же вы хотите! Я испробовал первобытную магию, но она не подействовала. А ведь я верил в нее свято… Да что говорить: примите сами С-24, и тогда послушаем, что вы скажете!

– Благодарю! У меня есть дела поважнее ритуальных плясок в саванне…

– Знаете что, я, кажется, придумал, как объяснить все, чтобы вы поняли меня до конца. Когда я говорю об этом опыте, я призываю на помощь воспоминания о нем. Это воспоминание – не более чем неразборчивая запись, воспринимается как что-то внешнее, застывшее, мертвое. Галерея мумий – вот что такое воспоминание.

– Старина, вы напоминаете мне наркомана, рассказывающего о своем «путешествии»!

– С той лишь разницей, что я не страдаю из-за отсутствия наркотика, а путешествие представляет собой погружение в реальное прошлое.

– Однако, Поль, я надеюсь, вы не собираетесь выбросить это на рынок?

– Разумеется, нет! Но на основе этого препарата, похоже, можно будет создать ряд производных с фантастическими свойствами…

– Примерно то же самое говорила мне и Изабелла. Поль снова улыбнулся:

– Изабелла увлечена нашими исследованиями.

– Знаю. Однажды я спросил у нее, почему у вас нет детей. Она ответила, что, родив, она терзалась бы чувством, что предала команду…

– Ба! Раз уж я сам на это не настроен… Дорогой мой Бенуа, вот увидите, мы перевернем вверх тормашками кое-какие наши представления.

– Только не переусердствуйте! Вдруг у человечества отпадет надобность в психиатрах, и я окажусь безработным!

– До этого не дойдет. Мы занимаемся исключительно памятью. Впрочем…

– Что «впрочем»?

– Не знаю. У меня такое ощущение, будто я приобрел странную ясность ума

– что-то вроде ясновидения.

– Иными словами, вы вдруг стали посвящены… Вот только во что?

– Не смейтесь. Возможно, препарат С-24 имеет длительное действие…

– Будем надеяться, не патогенное. Вам известно, что единовременный прием даже незначительной дозы лизергиновой кислоты…

– …Может вызвать неизлечимую шизофрению. Да, я был на Международном конгрессе по психиатрии в тысяча девятьсот пятидесятом году и слышал сообщение Морвелли. Но лизергиновая кислота – это галлюциногенное вещество, которое никогда не выйдет из стен лабораторий…

– Да не услышит вас дьявол!

Поль открыл дверь своим ключом. Войдя, он испытал потрясение. Он попал явно не к себе домой: просторная прихожая, толстый ковер на полу, непривычное освещение – короче, ничего общего с его скромной квартиркой.

Поль уже взялся было за дверную ручку, собираясь уходить, как вдруг в прихожую вихрем влетел мальчуган лет четырех-пяти и бросился к нему на шею, крича:

– Папа! Папа пришел!

Вслед за ребенком появилась улыбающаяся Изабелла.

Ее было не узнать: замысловатая длинная прическа, незнакомое облегающее платье из черного атласа.

– А, вот и ты наконец! Я уже собиралась ехать за тобой. Взгляни на Венсана: мальчик радуется даже больше меня!

Отведя взгляд от ребенка, Поль скосил глаза на элегантный твидовый костюм, неожиданно оказавшийся на нем самом. Куда подевались его вельветовые брюки и куртка? Поль снова посмотрел на мальчика.

– Венсан? – повторил он недоуменно.

На лице Изабеллы появилось беспокойство.

– Ну да, Венсан. А что такое?

Поль машинально чмокнул незнакомого ребенка в лоб и опустил его на пол. Изабелла вглядывалась в мертвенно-бледное лицо Поля.

– Ты не в порядке…– сказала она. – Я же вижу, что ты не в порядке. Тебе не следовало так быстро выходить из больницы… Иди приляг в гостиной. Что тебе принести? Сок, виски со льдом, пиво? Нет, но какая же я дура! Тебе нужен чай. Да-да, слабый чай. Да что это я все болтаю? Уже семь часов! Ты, верно, голоден!.. У меня есть холодный цыпленок, настоящий цыпленок с фермы… А ты иди поиграй: видишь, папа устал… Идем, Поль, и расскажи мне, что тебя мучит…

Она взяла Поля под руку и увлекла в гостиную, в то время как Венсан радостно носился вокруг них.

«Что меня мучит, – думал Поль,– так это то, что я никогда прежде не видел ни этой квартиры, ни костюма, который сейчас на мне, и то, что детей у нас нет». Но вслух он ничего не сказал.

Он бредит. Это единственно возможное объяснение. Карлен попал в точку: от С-24 не так-то просто избавиться. Оно на длительное время нарушает психику… несмотря на кратковременные прояснения в сознании.

Поль вздрогнул. На сей раз речь шла не о путешествии в глубины памяти. Он впал в самый настоящий галлюцинаторный бред. Ребенок был плодом его воображения, как и поведение Изабеллы, которое должно было подкрепить присутствие ребенка, чтобы бред стал логичным.

Растянувшись на роскошном диване в гостиной, Поль заговорил охрипшим от отчаяния голосом:

– Ты не можешь сказать ему, чтобы он не кричал так громко?

– Ну конечно, любимый… Венсан! Замолчи! Я ведь говорила тебе, что папа устал. Иди в свою комнату.

Венсан топнул ногой, издал несколько пронзительных воплей, но в конце концов подчинился. Лжеребенок исчез. Куда? Что там, за дверью? Настоящая комната? Или пещера с медведем? Поль взглянул на призрак в образе Изабеллы, который подкладывал ему под голову подушку. На миг он испугался, что она может превратиться в кроманьонку с дубиной в руке.

Но нет, Изабелла направилась в кухню. Он услышал ее голос, временами заглушаемый шумом льющейся из крана воды:

– Как я раньше об этом не подумала? Хороший кофе –вот что тебе нужно. Хочешь?

– Будь так добра…

Полю было трудно выговаривать слова. Голос прозвучал глухо, безжизненно.

– Что ты говоришь?

– Будь так добра! – прокричал Поль. Последнее слово продребезжало, словно оно было из фарфора и вдруг треснуло.

– Отлично. Я тоже выпью.

Из другой комнаты доносились пронзительные крики. Может быть, лжемедведь пожирал лжеребенка? Но крики перешли в песенку. Там все шло нормально.

Изабелла вернулась с двумя чашками дымящегося кофе, сахарницей, ложками на подносе, который поставила на столик. Она села в кресло подле дивана. Поль вдруг понял, что у него нет никакой причины валяться. Он сел.

– Тебе лучше? – спросила Изабелла.

– Да вроде бы…

Не мог же он сказать ей: «Пока я буду слышать из-за двери комнаты голос ребенка, появившегося из небытия, пока ты будешь делать вид, что он наш, лучше мне не будет». Но, может быть, он неправильно оценивает происходящее? Он не может говорить с Изабеллой искренне, если только имеет дело с ней, а не с подделкой под нее. Но если она – плод его воображения, то это было бы равносильно спору с самим собой, не более того. И, несомненно, так оно и есть – ведь, что ни говори, ему доподлинно известно, что ребенка у них нет! Поль выпил глоток кофе и выпалил одним духом:

– Мне лучше, потому что теперь я уверен, что ты в это время в лаборатории вместе с остальной нашей командой, что в этой комнате нет никакого ребенка и что я сейчас наедине со своим бредом в этой незнакомой квартире.

Глаза Изабеллы расширились от ужаса.

– Господи! Ты еще болен!

Поль взвесил этот ответ.

Это единственный ответ для призрака, поскольку этот призрак – просто рупор его, Поля, бреда.

Но, с другой стороны, будь Изабелла настоящей, она отнеслась бы к его словам как к симптому бреда… И ответ мог бы быть точно таким же.