Страница 23 из 101
Он позвонил в квартиру семь. Миссис Уинстон встретила его на третьем этаже. Это была приветливая пожилая дама – далеко за семьдесят – с аккуратно уложенными волосами.
У стены возле двери в квартиру Коры Барстридж стояли два букета. Коридор был мрачный и темный, в нем пахло кошками. Внутри здание оказалось гораздо менее впечатляющим, чем снаружи, и напоминало зал ожидания какой-нибудь захудалой железнодорожной станции. Все вокруг было бурым от старости.
– Эти принесли сегодня, – указала на цветы миссис Уинстон. – Еще восемь или девять прибыли вчера. Я положила их к себе во вторую ванную, чтобы они не завяли. И мне пришлось забрать ее молоко – вчера и сегодня утром.
– Я полагаю, вы звонили в дверь? – спросил Гленн.
– Да, последний раз – только что. И стучала тоже.
Гленн присел и заглянул в прикрытую латунной шторкой прорезь для писем. На полу лежало множество конвертов. Незаметно, не желая расстраивать миссис Уинстон, он втянул носом воздух. В нем был слабый намек на запах, который он так хорошо знал и которого так боялся. У него сжался желудок, он почувствовал прикосновение холодного ужаса. Этот отвратительный запах, запах тухлой рыбы.
Он услышал жужжание мух.
Он встал, вынул блокнот и задал миссис Уинстон несколько стандартных вопросов. Когда она видела Кору Барстридж в последний раз? Слышала ли какой-нибудь шум, доносившийся из квартиры? Часто ли к актрисе приходили гости? Была ли у нее домоправительница?
В ответ на последний вопрос миссис Уинстон, удивив его, сказала, что у Коры Барстридж было мало денег. К ней раз в неделю приходила уборщица, и все.
– Я полагал, что она очень богатая леди, – сказал Гленн.
– Боюсь, что нет. В последние десять лет у нее было мало работы. И она несколько раз неудачно вложила деньги, а ее последний муж был игроком.
Гленн спросил у женщины, можно ли еще как-нибудь попасть в квартиру, и узнал, что со двора на стене дома есть пожарная лестница. Затем он попросил ее вернуться в свою квартиру – он не хотел, чтобы она увидела то, что он и сам боялся увидеть.
Он вызвал по рации отвечающего за этот участок сержанта, изложил ему факты и получил разрешение на проникновение в квартиру. Затем проверил пожарную лестницу – шаткое металлическое сооружение, заканчивающееся ржавой, но прочной на вид и запертой железной дверью. Добраться с нее до окон не было никакой возможности.
Он вернулся к квартире, некоторое время опять звонил в звонок, стучал и громко звал Кору Барстридж через прорезь для писем. Ничего.
В дверь был врезан вполне надежный современный замок, и Гленн понимал, что никакого смысла ковыряться в нем нет. Ключ к успеху был в применении грубой силы. Он несколько раз осторожно приложился плечом, затем – уже гораздо менее осторожно – правой ногой. Дверь чуть подалась, но замок не сдавался. Он поразмыслил, не вызвать ли по рации команду с переносным тараном, но не додумал эту мысль до того, чтобы снять рацию с пояса. Вместо этого он продолжал колотить ногой в дверь.
Стали открываться соседние двери, а из-за тех, что оставались закрытыми, доносились голоса. По лестнице поднимался молодой человек в футболке и шортах. Увидев Гленна, он вытаращил глаза и остановился.
– Полиция! – успокаивающе сказал Гленн.
Лицо молодого человека перекосилось от ужаса, и он кубарем скатился вниз по лестнице. Гленн мысленно отметил это – возможно, юноша хранил дома наркотики. Затем он повернулся и возобновил атаки на дверь.
Наконец замок поддался, но дверь, открывшись всего на несколько дюймов, была остановлена дверной цепочкой, которая оказалась очень крепкой и отлетела только после еще пяти-шести мощных ударов. Зайдя в квартиру, Гленн закрыл за собой дверь, чтобы не заглядывали любопытные, и остановился, борясь с дурнотой и нахлынувшей вонью. Он вынул из кармана тонкие резиновые перчатки и надел их.
Он стоял в небольшом коридоре. На одной стене – две изысканные абстрактные картины, изображающие парижские уличные сценки, на другой – две афиши в рамках. Кора Барстридж и Лоуренс Оливье в спектакле «Время и семья Конвей» в театре «Феникс» на Чаринг-Кросс-роуд и Кора Барстридж, Анна Мэсси и Тревор Говард в спектакле «Веер леди Уиндермиер» в театре «Ройял» в Брайтоне.
Несмотря на то, что он был почти уверен, что случилось что-то плохое, он испытал благоговение – он находился дома у великой актрисы. Что-то неопределимое отличало это место от всех других, где он побывал за свою жизнь. Здесь словно бы висела волшебная радуга, это был другой мир, в который невозможно попасть, если ты не богат и не знаменит. Вечером он обязательно расскажет об этом своей жене, Грейс. Она не поверит, что он был дома у Коры Барстридж!
Гленн осторожно переступил через устилающую пол почту и прошел в большую гостиную, где на окнах были наполовину приспущены занавеси. О стекло бились две большие мухи. Комната была выдержана в стиле ар-деко. Увидев огромное количество афиш, постеров и фотографий, Гленн будто перенесся назад во времени. Над камином висело забранное под стекло письмо от принцессы с благодарностью за проведение благотворительного вечера в поддержку детского фонда.
Не комната, а сокровищница! Столько здесь всего интересного, как в музее.
В одном из углов стоял письменный стол, на котором яростно мигал автоответчик. Подойдя к столу, Гленн увидел записку, придавленную к поверхности стола статуэткой русалки. Записка была написана синими чернилами, дрожащей рукой:
Я больше не могу смотреть на себя в зеркало».
Без подписи.
Гленн прочел ее несколько раз. У него перехватило дыхание. Треск рации вернул его к действительности.
– Чарли-отель сто сорок четыре?
Он включил микрофон.
– Чарли-отель сто сорок четыре.
Это был сержант его подразделения.
– Гленн, ты будешь присутствовать на подъеме контейнера на Олдрингтонской пристани?
– Я в квартире Коры Барстридж. Думаю, придется здесь задержаться.
– Она собирается показать тебе один из своих многочисленных фильмов? – пошутил сержант.
– Вряд ли, – мрачно ответил Гленн.
Он вернулся в коридор и пошел по нему дальше. Вонь и жужжание мух усиливались. Запах будто уплотнял воздух, утяжелял его. Не вдыхай его. Ты дышишь смертью.
Дойдя до одинокой двери в конце коридора, Гленн замедлил шаги. Остановился. Комната была темной, но он знал, что она здесь. Не открывая дверь полностью, он нашарил на стене выключатель, включил свет и только после этого открыл дверь.
Комната освещалась большой люстрой ар-деко и подходящими по стилю настенными светильниками. Изысканные обои. Пушистые тапочки на белом ковре на полу. Она лежала на массивной кровати, отвернув от двери лицо. На голове у нее было что-то блестящее, похожее на шапочку для душа. Над кроватью висело облако мух, и еще больше их ползало по занавескам. Ее руки лежали поверх одеяла, кисти выступали из рукавов розового шелкового халата. Даже с того места, где стоял Гленн, от двери, он видел, что они синие.
Вздохнув, несмотря на ужасную вонь, Гленн, обойдя туалетный столик, зеркало которого очерчивала сплошная рама лампочек, зашел с другой стороны кровати, чтобы увидеть ее лицо.
И здесь он сломался.
На голове у нее была не шапочка для душа, а пластиковый пакет из «Уэйтроуз». Он полностью закрывал голову и был завязан на шее поясом от халата.
Руками в перчатках Гленн развязал узел и снял пакет. Вверх взвилось облако мух. Он застыл в немом шоке. Ее рот был открыт, будто в крике. Лицо сине-черного цвета. По тому, что осталось от губ и глаз, ползали личинки. Он отвернулся, едва подавив позыв рвоты. Кора, нет. Нет. Зачем ты это сделала? Господи, ну зачем ты это сделала?